Суверенитет, международное право и война: Попытка развенчания мифов#

Елена Лукьянова
Доктор юридических наук, профессор Свободного университета (Brīvā Universitāte, Latvija)

DOI 10.55167/3c6758a40153

Аннотация. Автор рассматривает эволюцию понятия суверенитета в современном международном праве. Суверенитет государства не является абсолютным и может ограничиваться добровольно принятыми международными обязательствами. В работе проводится различие между внешним и внутренним суверенитетом, при этом подчеркивается, что в демократических государствах не может быть неограниченного внутреннего суверенитета, в отличие от диктатур, которые манипулируют этим понятием. Классическая концепция суверенитета, продолжающая оставаться императивом в поведении большинства государств, на теоретическом уровне давно уже не выглядит бесспорной, и многие научные школы так или иначе пересматривают это понятие.

Ключевые слова: суверенитет, суверенное государство, Вестфальский суверенитет, внутренний суверенитет, народный суверенитет, суверенитет и война, суверенитет и диктатура, ограниченный суверенитет, угроза суверенитету, ответственность по защите, обязанность защищать, любимое слово Путина.

Суверенитет является одним из самых любимых слов человека, называющего себя Президентом России. Все годы своего почти четвертьвекового правления он говорит о суверенитете. В последнее время особенно много. Слово это звучит из его уст практически рефреном. Только в предисловии ко своей прямой линии 14 декабря 2023 года (ежегодное мероприятие, в ходе которого он якобы отвечает на вопросы граждан России) он семь раз повторил его. Потом произнес его еще 11 раз. Он сам признает за собой это множественное словоупотребление: «Я много раз говорил, что существование России без суверенитета невозможно. Поэтому главное — его укрепление»¹. Путин не разъясняет нам, что такое суверенитет. Его пассажи о суверенитете довольно туманны. А общий вывод примерно такой: у нас отнимают наш суверенитет, мы должны за него бороться, а иначе всем нам будет плохо и все мы станем рабами.

Так ли это? Казалось бы, ну что такого, что человеку нравится какое-то слово. Пусть себе говорит. Но! Человек этот по Конституции своей страны вправе определять основные направления внутренней и внешней политики государства (ч. 3 статьи 80). Поэтому его слова и смыслы, которые он в эти слова вкладывает, далеко небезразличны и, более того, небезопасны. Эти смыслы становятся смыслами той самой политики. И если внутренняя политика в первую очередь важна для граждан России, то внешняя касается ее соседей и всего мира в целом. Именно поэтому считаю необходимым попытаться разобраться с любимым словом Владимира Путина и с различными коннотациями этого непростого термина, который много и серьезно обсуждается политиками и учеными. Насколько эти коннотации соответствуют современным представлениям о международном праве, о добросовестном политическом поведении, об уважении и сотрудничестве, о войне и мире?

Вот динамика употребления термина «суверенитет» российскими политиками с начала века². Примечательно, что все подъемы этой динамики приходятся на агрессию, а пик совпадает с началом полномасштабной войны.

Суверенитет — что это такое?#

О суверенитете написано очень много научных исследований. Историками, политологами, юристами, лингвистами. Суверенитет является одним из наиболее часто используемых полемических и вызывающих раздражение понятий в политике. Что же это такое на самом деле?

С самых первых дней учебы в любом российском юридическом вузе студенты механически выучивают четыре главных признака государства: территория, публичная власть, гражданство и суверенитет. И если потом в других учебных курсах три первых признака подробно и детально исследуются и конкретизируются, то четвертый так и остается однажды механически заученным и неразъясненным. Просто принятый как аксиома. К этому все привыкли как к некой данности, к затверженной наизусть формуле о том, что суверенитет — это верховенство государства в пределах его границ и независимость на международной арене (упрощенное в России до независимости внутри страны и за ее пределами).

Суверенитет — неизмеряемое состояние (качество, признак — как угодно). Территорию можно измерить, граждан можно снабдить паспортами и посчитать, публичную власть описать поинститутно. А суверенитет нельзя. И полноценной дефиниции ему невозможно дать³. «Общепризнанного определения суверенитета, закрепленного в каком-либо международно-правовом или внутригосударственном источнике, не существует. Суверенитет является умозрительной правовой конструкцией, которая, однако, имеет вполне ощутимые политико-правовые последствия для государств» — утверждает профессор Алексей Моисеев⁴. Потому что, что такое независимость? Неуловимый Джо, который неуловим, потому что он никому не нужен и его никто не ловит? Независимый депутат парламента, от которого в действительности ничего не зависит, поскольку он вне фракций и коалиций? Можно ли сегодня представить себе государство, которое ни в чем не зависит ни от кого? Лично мне на ум приходит только город-государство в пустыне, окруженный высокими стенами, да и то только ночью, когда закрыты городские ворота. Как только ворота открылись и в город вошел первый караван, начинается согласование интересов, которое ограничивает абсолютную независимость внутри крепостных стен. Конечно, за исключением случая, когда погонщики каравана убиты, товар разграблен, а верблюды съедены. Но в таком случае следующий караван не войдет в этот город. И что тогда ему остается посреди пустыни? Только голая независимость?

«Есть ли в мире «суверенные страны? Боюсь, что нет, — рассуждает финансист и экономический блогер Андрей Мовчан. — Суверенитет красиво звучит, но плохо работает. „Суверенными" пробуют быть разные страны. Как правило в мире всеобщей кооперации они обречены либо на очень существенное отставание в качестве жизни, либо на достаточно жесткую зависимость от кого-то под маской „парадного суверенитета". В последнем случае качество жизни в них тоже сильно страдает — этот „кто-то" является монопольным патроном и эксплуатирует своего клиента без зазрения совести. Кто у нас такой „независимый"? Северная Корея. Живет не очень, несмотря на закулисную помощь Китая. Иран. То же самое. Венесуэла — там поменьше закулисной помощи и богатейшая страна мира с точки зрения ресурсов является одновременно одной из беднейших с точки зрения доходов населения и демонстрирует один из самых высоких уровней преступности в мире. Невозможно построить независимую экономику от мировой, если ты, например, не можешь производить средства производства»⁵.

Думается, что именно потому и не существует предельного правового понятия. И именно поэтому политики употребляют этот термин в спорах каждый по своему разумению, которое тоже не всегда является именно разумением и нестабильно. Все зависит от тактики момента и политической целесообразности. Но последствия эти (их особенно ясно видно сегодня) происходят именно из-за размытости этой конструкции, из-за ее умозрительности, из-за зависимости от угла зрения «умозрящего». Аксиоматичное мышление, использованное с политическим умыслом, сыграло с нашей страной злую шутку. Это мышление стало огромной трагедией России, когда под предлогом защиты суверенитета соседнему дружественному государству была объявлена экзистенциональная война.

Вестфальский суверенитет. Самоограничение или свобода рук?#

Современную систему международных отношений, основанную на принципе суверенитета, нередко называют вестфальской. Однако впервые суверенитет как правовая конструкция появился не ранее середины XVIII в. спустя столетие после заключения Вестфальского мира. В тексте самого Вестфальского договора (1648 г.) слово «суверенитет» отсутствует, что вполне объяснимо, поскольку в латинском языке, на котором составлен договор, его нет. Самый близкий к нему термин — supremum dominium (полное господство), которое Франция, согласно договору, приобрела над новообретенными землями⁶. Сам же термин «суверенитет» был введен французским юристом-философом Жаном Боденом в конце XVI века ⁷, но использован в международных договорах существенно позже. Идея суверенитета не сразу стала доминирующей и пережила не одну трансформацию. Ее окончательное утверждение относится к середине XX в. Именно тогда, на волне деколонизации и массового появления на политической карте неевропейских игроков, была полностью признана та концепция суверенитета, которую мы по иронии судьбы по-прежнему называем «вестфальской».

Значение Вестфальского договора, пожалуй, в другом. Именно в том, чего принципиально не понимает и не хочет понимать Владимир Путин и другие диктаторы, использующие термин «суверенитет» в целях территориальной экспансии и удержания власти — Вестфальский договор не расширял, а ограничивал власть князей. Этим договором был фактически отменен принцип «чья власть — того и вера». Отныне князья не могли принуждать подданных к перемене религии или вынуждать их к эмиграции по религиозным мотивам. Более того, права большей части принцев были дополнительно ограничены властью рейхстага, который мог лишить князя владений в случае неподобающего поведения и за серьезные нарушения во время правления (в том числе за сношения с враждебным государством). В общей сложности в течение второй половины XVII–XVIII вв. было отстранено от власти минимум полсотни князей.

То есть суверенитет, в отличие от его авторитарной трактовки, не есть абсолютная независимость (самоуправство). Наоборот. Это, как минимум, ограниченная созависимость, а как максимум — сознательное самоограничение своих действий во имя расширения своих же возможностей во взаимоотношениях с другими странами. Документально зафиксированное согласование воль с жестко очерченными принципами, процедурами и потенциальными санкциями. Вступая в международные отношения и подписывая международные соглашения, государство берет на себя обязательства по самоограничению своего суверенитета, вернее, каждый раз задает (очерчивает) его новые пределы. Именно в этом смысл части 4 статьи 15 Конституции России о приоритете международного права над внутригосударственным — любой ратифицированный международный договор по юридической силе выше внутренних правовых норм. Никакой закон не может противоречить внешним обязательствам государства, поскольку он ограничен официально провозглашенным самоограничением (простите за тавтологию) суверенитета.

Современное международное право допускает, что государство может добровольно взять на себя обязательства, которые приведут к ограничению его суверенитета. Основополагающий принцип международного права pacta sunt servanda (договоры должны соблюдаться) основывается на взаимном ожидании соблюдения договоренностей каждой из сторон, даже если одна из них приняла на себя невыгодные обязательства вследствие неблагоприятного стечения обстоятельств. Участие государства в международной жизни, в том числе посредством заключения договоров, которые могут включать в себя санкции и наказание за несоблюдение обязательств, не считается нарушением суверенитета. В том числе и потому, что оно не нарушает других фундаментальных принципов международного права. В частности, принципа суверенного равенства государств. Все государства, гласит этот принцип, «чтобы быть равноправными, должны быть суверенными; чтобы оставаться суверенными, они должны быть равноправными»⁸. Поэтому в международных отношениях точка зрения, согласно которой обязательство государства следовать договоренностям не нарушает суверенитет, а выступает лишь формой его реализации, является общепринятой.

Участие в международных соглашениях, которыми ограничиваются права государства или самого суверена, но не подвергается сомнению их суверенность, проистекает из неотчуждаемого свойства (права) суверена ограничивать самого себя. Государство не может считаться ограниченным в своем суверенитете на том лишь основании, что оно берет на себя международные обязательства. Наоборот, вступление в международные союзы или присоединение к межправительственным соглашениям повсеместно признается суверенным правом государства. Даже если реализация этого суверенного права ведет к ограничению суверенитета. Подавляющая часть межправительственных договоров, многосторонних конвенций и других форм межгосударственного сотрудничества содержит жестко очерченный круг требований, которые не могут быть изменены или расширены без согласия государства-участника.

Постоянная палата международного правосудия указала: «Любой договор, создающий обязательство (действовать или не действовать определенным образом), накладывает ограничение на реализацию суверенных прав государства в том смысле, что от него требуется реализовывать их в определенном ключе. Но право входить в международные соглашения составляет признак государственного суверенитета в том смысле, что от него требуется реализовывать их в определенном ключе»⁹.

Реальную угрозу суверенитету представляет лишь такой международный договор, по которому государство передает право принимать обязательные к исполнению нормы наднациональным органам власти и соглашается на учреждение механизмов принуждения к соблюдению этих норм. Но, опять-таки, передача права принятия решений является добровольной волей государства-суверена.

К таким выводам сегодня приходит подавляющее большинство настоящих ученых, исследующих проблему суверенитета в современном мире (в отличие от ученых фейковых, которых в России, увы, довольно много¹⁰). В качестве примера лучших исследований на русском языке можно привести работы Екатерины Кузнецовой и ее монографию «Ускользающий суверенитет: статус-кво против идеологии перемен»¹¹. Вот ее позиция: «Суверенитет, как принцип организации власти внутри общества и отношений между государствами, не статичен: он адаптируется, приспосабливается к изменениям, произошедшим или происходящим в политической жизни государств. И в этом смысле сокращение функций государства или их утрата не всегда «ограничивает» суверенитет.

Из всего этого неизбежно следует, что России, как и остальному миру, не удастся в ближайшие годы уйти от обсуждения вопроса о том, чтó есть суверенитет и отвечает ли реалиям современной мировой политики созданная без малого четыре столетия тому назад «вестфальская система»¹².

Суверенитет международный или внутренний?#

Итак, термин «суверенитет» является порождением и выражением международно-правовых процессов. Как тогда быть с суверенитетом, который трактуется как «независимость государства в решении своих внутренних вопросов»? Суверенитет — это международное или внутреннее явление? Хотя некоторые ученые выделяют уже больше видов суверенитета, нежели только международный и внутренний¹³. И все же насколько верна гипотеза, представляющая собой обобщенный вывод из многочисленных трудов о демократиях и диктатурах, о том, что «все демократии похожи друг на друга, а все диктатуры суверенны»? Существует ли так называемый «внутренний суверенитет»? Почему именно диктаторы так любят это слово и так много апеллируют к нему?

Американский юрист К. Иглтон писал о том, что после Вестфальского мирного договора ни одно государство более не было полностью независимым¹⁴. Государства становятся относительно независимыми, теряя часть суверенитета, поскольку их национальное право становится в подчиненное положение по отношению к международному. С этим согласен и другой американский ученый Ч. Тилли, который писал, что «Вестфальский мир в конце Тридцатилетней войны впервые ясно показал, что всей Европе предстоит разделение на четко выделенные и суверенные государства, чьи границы определены международными соглашениями»¹⁵.

«В связи с эволюцией государственного устройства, деятельностью международных организаций, развитием международных отношений более правильным следует считать понятие суверенитета как международно-правовой категории. Действительно, суверенитет следует рассматривать как категорию международного права и как явление современных международных отношений. Если посмотреть на качество суверенитета абстрактно, то совершенно очевидно, что те последствия, которые возникают в связи с суверенитетом, касаются именно межгосударственных отношений, то есть отношений, которые возникают за границей государства. Наличие суверенитета подтверждает существование субъекта международного права и гарантирует независимость государства в международных отношениях» — утверждает профессор Елена Мелешкина¹⁶.

То, что называется верховенством государства на своей территории, указывает на пределы распространения государственной власти, ее юрисдикции, опять же по отношению к другим государствам. Места для суверенитета внутри суверенного государства нет¹⁷. Суверенитет указывает на качество государства быть субъектом международных отношений. Основная ошибка в понимании суверенитета заключается в его отождествлении с государственной властью. Суверенитет — это качество государства, а не сущностная характеристика государственной власти, не установление монополии государства на верховную власть.

«Суверенитет — не что иное, как международно-правовое свойство субъекта: государство является субъектом международного права не потому, что оно суверенно, а, наоборот, оно суверенно, потому что является субъектом международного права. С правовой точки зрения данное понятие не подлежит никаким другим правовым нормам, кроме как международно-правовым», — писал еще в 1945 году немецкий юрист Густав Радбрух¹⁸.

То есть с самого своего зарождения суверенитет являлся краеугольным камнем международного права, свидетельством чему является фактическое закрепление его в этом статусе в Уставе ООН. Концепция суверенитета вытекает из самого положения государства в системе международных отношений. «Проблемность» его обусловлена широко распространенным представлением о том, что суверенитет тождественен абсолютной свободе государства проводить такую внутреннюю и внешнюю политику, которую оно считает необходимым. Но и с этой позиции он защищен от международного права еще одним механизмом, а именно необходимостью инкорпорировать международные нормы в национальное законодательство.

Большинство стран придерживается принципа примата международного права. Как уже говорилось, Конституция Российской Федерации гласит: «Общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы; если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные законом, то применяются правила международного договора». Пространство международного права непрестанно расширяется, и сегодня все значимые аспекты международной жизни в разной степени регулируются международными нормами. Этот процесс — одно из проявлений глобализации, которую некоторые исследователи рассматривают в качестве главной угрозы суверенитету.

Классическая концепция суверенитета, продолжающая оставаться императивом в поведении большинства государств, на теоретическом уровне давно уже не выглядит бесспорной. Крепнущее среди ученых мнение о том, что классически понимаемый суверенитет в последние десятилетия ограничивается, размывается и даже разрушается, происходит из наблюдений за тем, как государство утрачивает способность контролировать социальные и экономические процессы и выполнять в прежнем объеме функции, которые оно приняло на себя, а также эффективно справляться с новыми вызовами. Но сокращение функций государства или их утрата не всегда «ограничивает» суверенитет. Наоборот, оно свидетельствует о его усилении через международное сотрудничество и международное разделение труда. Практически все научные школы так или иначе пересматривают суверенитет. В связи с этим основной термин дополняется такими определениями, как «многослойный» (layered)¹⁹, «разделённый» (divided)²⁰, «фрагментированный» (disaggregated)²¹, «смягчённый» (softened)²², «общий» или «исчезающий» (waning)²³. Использование таких ограничительных или уточняющих понятий необходимо в условиях, когда традиционные концепции суверенитета не способны выразить сложность современных международных отношений²⁴.

Казалось бы, почему два разных понимания суверенитета — для внутреннего «потребления» и для внешнего — не могут сосуществовать в политике одного государства? Ответ прост — нет и не может быть никакого внутреннего суверенитета (читай — произвола) у демократического государства. Суверенитет в нем принадлежит народу, а государство лишь выполняет определенные общие функции за деньги налогоплательщиков. Другой вопрос, что само понятие «народный суверенитет» тоже пока является довольно абстрактным и не до конца осмысленным. В обществе, руководствующемся принципами верховенства права и прав человека, сменяемости власти, обеспечивающим баланс ветвей власти, независимость судебной системы и свободу СМИ, государство находится в жестких рамках и действует по принципу «разрешено только то, что разрешено». В этом действительно все демократии — такие разные — похожи друг на друга. Диктатуры же (и автаркии) манипулируют термином «суверенитет», трактуя его как неподконтрольное и неограниченное верховенство государства над обществом для обоснования произвола внутри страны с целью удержания и несменяемости власти. Однако, они умышленно лукавят. Суверенитет — это чисто внешнеполитическое свойство государства, это всего лишь возможность участия в международном сотрудничестве при соблюдении государством определенных условий.

Именно поэтому диктатуры гораздо менее охотно идут на подписание международных договоров, ограничивающих их произвольные действия внутри своих стран. Причем отказываются от подписания таких документов они именно под предлогом защиты суверенитета. И именно в этом все они похожи друг на друга.

Вот наглядный пример — выписка из стенограммы 1948 года, когда делегация СССР под руководством А.Я.Вышинского не подписала Всеобщую Декларацию прав человека ООН:

Г-н ВЫШИНСКИЙ (Союз Советских Социалистических Республик) напоминает, что делегация Советского Союза и другие делегации, разделяющие ее точку зрения, уже дали свою оценку проекта декларации прав человека, представленного Третьим комитетом Генеральной Ассамблее…

В ряде статей этого проекта совершенно игнорируются суверенные права демократических государств, не говоря уже о том, что в проекте имеются положения, которые находятся в прямом противоречии с принципами, провозглашенными Уставом Организации Объединенных Наций, запрещающими вмешательство во внутренние дела государств…

В настоящее время получила некоторое хождение определенная теория, выдвинутая некоторыми делегациями еще на прошлой сессии, совершенно неправильная и фальшивая теория о том, что принцип государственного суверенитета представляет собой реакционную и якобы уже устаревшую идею и что будто бы отказ от этого принципа и является одним из необходимых условий международного сотрудничества…

Принцип государственного суверенитета является единственной защитой более слабых стран против экспансионистских устремлений более сильных государств, и, хотя в ряде случаев этот государственный суверенитет подорван такими мероприятиями, как план Маршалла, как создание западноевропейского политического блока, он все еще сохраняет свою силу и свое значение²⁵.

Не правда ли, знакомые аргументы, хотя с той поры прошло уже восемь десятилетий? Переводя с дипломатического, звучит это примерно так: «Почему не подписываем? Потому что вы не можете нам диктовать, как нам поступать с собственными гражданами»²⁶. Примерно такой же была риторика российского руководства, покидающего Совет Европы и выходящего из-под юрисдикции Европейского суда по правам человека. Потому что развитый мир в постбиполярную эпоху стал менее терпим к проявлениям хаоса, грубым нарушениям гуманитарного права и региональным угрозам, порожденным внутриполитическими конфликтами.

Этим и обусловлен кризис классического суверенитета, который мы наблюдаем сегодня, — граница между внешним и внутренним суверенитетом постепенно стирается. В современных условиях государствам все сложнее выстраивать внутреннюю политику по своему усмотрению — с одной стороны, ввиду ограничений, накладываемых наднациональными региональными органами, которым делегирована часть полномочий национальных правительств (Европейский Союз, Всемирная торговая организация, Международный уголовный суд), с другой стороны, под угрозой вмешательства отдельных стран, региональных объединений или международного сообщества в их дела ради восстановления порядка и обеспечения безопасности граждан и соблюдения их прав.

Обоснование российскими политиками своего права на произвольные действия борьбой против посягательств на аксиоматично выученный, но не осмысленный и не понятый термин «суверенитет» недобросовестно и несостоятельно. По сути, суверенитет в России видится так же, как несколько веков назад, во времена абсолютных монархий. Как тогда правителю позволялось определять вероисповедание своих подданных, так и сегодня в России насаждается квазирелигия «государственности». Как тогда сила, необходимая для смирения или подавления сопротивления, определяла границы дозволенного, так и сейчас права человека не играют в нашей стране сколь-либо существенной роли. Понимание суверенности как «права устанавливать исключения»²⁷ вполне соответствует логике и притязаниям отечественного политического класса, но неприемлемо для международного сообщества.

Суверенитет — мир или война?#

Как мы помним, согласно теории Жана Бодена, суверенитет означает независимость государства от папы римского, от церкви, от германского императора, от сословий, от другого государства. Но не только. Суверенитет, по Бодену, — это право государства объявлять войну и заключать мир. На деле же термин суверенитет с самого первого своего использования в международных документах означал шаги к миру, к международно-правовому согласию Европы, положившему конец Тридцатилетней войне. То есть изначально суверенитет не про войну, а про мир.

Международное право — это, в первую очередь, право мира. Его огромный раздел — право международной безопасности как совокупность правовых способов, направленных на обеспечение мира, применяемых государствами коллективных мер против актов агрессии и ситуаций, угрожающих миру и безопасности народов. Главные принципы международного права — это принципы неприменения силы и угрозы силой при разрешении международных споров мирными средствами, обеспеченные принципом добросовестного выполнения обязательств по международному праву. Соответственно, и суверенитет как признак государства в международных отношениях — это тоже про мир. Суверенитет — это независимость не «над», а «от». Независимость вассала от суверена с четким целевым назначением предотвратить вооруженную ссору. Это не абсолютная власть над территорией и не абсолютная свобода действий в отношении кого-либо. Это правила поведения во имя предотвращения драки, ограниченная созависимость во имя мира.

Исторически наибольшей угрозой суверенитету государства в его классическом понимании была и является агрессия (прямое или косвенное применение силы или угрозы силой одним государством в отношении другого) и связанная с ней оккупация. Согласно формулировке, выработанной Специальным комитетом по вопросу об определении агрессии и утверждённой резолюцией № 3314 Генеральной Ассамблеи ООН от 14 декабря 1974 г., «агрессией является применение вооружённой силы государством против суверенитета, территориальной неприкосновенности или политической независимости другого государства, или каким-либо другим образом, несовместимым с Уставом Организации Объединенных Наций, как это установлено в настоящем определении»²⁸.

Но если агрессия — главная угроза, то как тогда быть с правом объявления войны? Как поступать международному сообществу с агрессором, который утверждает, что суверенитет — это не мир, что мир достигается войной, который руководствуется в своих действиях принципом «развязанных рук» и заявляет, что все, что он делает, направлено на защиту суверенитета? Как быть с тем, кто не соблюдает общепризнанные международные правила и нормы, но, при этом, является не просто субъектом международного права, а членом главного органа, который, согласно главе VII Устава ООН, должен обеспечивать мир? Ответа на этот вопрос пока нет. Международные органы, ответственные за сохранение мира и международную безопасность, оказались в тупике собственных процедур.

Оценивая итоги второй мировой войны, Густав Радбрух» в своей книге «Философия права предупреждал:

Классическая теория суверенитета не в состоянии объяснить такой простой факт, как закрепление в конституциях государств границ, взаимно согласованных между ними. Не может она объяснить и взаимное признание государств как равноправных субъектов международного права и партнеров по договору. Согласно этой теории, вся совокупность государств представляет собой не сообщество субъектов права, обязанных взаимно признавать друг друга, а арену, полную диких зверей, каждый из которых претендует на то, чтобы единолично бороться за свое место, но не в силах уничтожить или прогнать конкурентов — они с отвращением, оскалясь и рыча, бродят вокруг друг друга. Теория суверенитета все время колеблется между явным отрицанием международного права и вынужденным согласием на его существование. Для нее характерно признание права войны, которое вполне соответствует как отрицанию международного права, так и его существованию²⁹.

Так, собственно, и произошло в XXI веке. Недобросовестная политически-конъюнктурная демагогия вокруг понятия «суверенитет» стала поводом к новой большой войне в Европе. Изнеженное почти восемью десятилетиями мира международное сообщество оказалось категорически неготовым к подобному развитию событий и к противодействию нарушителю.

«Россия ничего не потеряет в результате военной операции на территории Украины», — утверждает Владимир Путин. «Уверен: ничего мы не потеряли и ничего не потеряем. С точки зрения приобретений, могу сказать, что главное приобретение — укрепление нашего суверенитета. И это неизбежный результат того, что сейчас происходит. Как бы западные и так называемые наднациональные элиты ни стремились сохранить существующий порядок вещей, наступает все-таки новая эпоха, новый этап в мировой истории. И только подлинно суверенные государства могут обеспечить высокую динамику роста, стать примером для других», — заявил он на Восточном экономическом форуме³⁰. И поэтому — война. Не представляет себе Путин другого выхода из сложившейся в его голове ситуации! Из тезиса о том, что международные правила, выработанные человечеством, посягают на суверенитет, делается вывод, что его надо защищать силой оружия. Россия целых два десятилетия шла к такому итогу.

Ренессанс ее «суверенистских» представлений в начале нового столетия был абсолютно искусственным и рукотворным, потому что «игра» в суверенитет есть самый беспроигрышный популистский способ укрепления власти. С начала 2000-х гг. обществу стал навязываться миф об «особом пути», который частично компенсировал социальную депрессию, гражданскую разобщенность, болезненный разрыв с собственным прошлым. Однако мифологема российской особости отражает не столько особенности исторического пути развития, сколько комплекс отсталости. Особость пути России — в роли государства, которое заботится о народе, но презирает личность, в «ценностном разрыве» между Россией и Западом, историческом пути испытаний и страданиий, породившем особый тип человека, уникальной по размеру территории, расширяя которую, мы, как писал А. Горчаков, расширяли свои слабости³¹.

Этот миф об «особости», который вначале эксплуатировался лишь политиками популистского толка, в 2000-х гг. твердо вошел в инструментарий политического мейнстрима. Апология сложившейся системы полуавторитарной власти, имитирующей демократию в условиях неконкурентной экономики, вызвала к кратковременной жизни концепции «либеральной империи» (А. Б. Чубайс), «энергетической сверхдержавы» (В. В. Путин) и, наконец, «суверенной демократии» (В. Ю. урков)³². Для теоретиков суверенитета настало «золотое время» — хотя, разумеется, не для всех, а лишь для тех, которые без сомнения причисляли Россию к «высшей категории» суверенных стран, которые способны полностью нейтрализовать внешнее влияние на свои внутренние дела. Крайности эти интеллектуальные эскапады достигли в высказывании тележурналиста В. Т. Третьякова, который заявил, что «Запад есть технологический придаток России»³³. То есть в России по-прежнему царствуют архаичные представления о суверенитете, как о «достаточных собственных ресурсах страны», «сохранении ее геополитической востребованности», «военной мощи, которая является гарантом безопасности и независимости»³⁴.

Идея восстановления и укрепления суверенитета вскоре дополнилась оригинальными теоретическими изысканиями в области международных отношений. Российские исследователи начали выпускать статьи и книги о «реальном», «имперском» ³⁵ и даже «духовном»³⁶ суверенитете. Все это подкреплялось созданием законодательного каркаса для обхода конституционного ограничения об использовании вооруженного контингента за пределами страны³⁷, изменениями в законодательстве о гражданстве, об обороне, о борьбе с терроризмом и другими мерами, внеконституционно легитимизующими потенциальную агрессию. Широко распространилась практика раздачи российских паспортов на сопредельных с Россией территориях во имя последующего оправдания «гуманитарных» интервенций с целью защиты «своих граждан». Более того, Россия вписала свой внешнеполитический нарратив в русский перевод концепции, которую мировое сообщество к этому времени начало вырабатывать во избежание злоупотребления внутренним суверенитетом, и фактически изменила ее смысл. С измененным смыслом эта концепция стала обоснованием агрессии. Извращенная конструкция, в которой суверенитет используется как повод к войне во имя некоего призрачного мира в будущем, очень опасна. Поэтому об этом следует поговорить подробнее.

Защита прав и свобод человека — ответственность или обязанность?#

Ответственность по защите или обязанность защищать? Как вам кажется, есть разница в формулировках? На самом деле разница между обязанностью и ответственностью существенная.

Ответственность — это способность принимать на себя решение трудных проблем, а не жесткая директива. Вопрос о сути ответственности есть вопрос о возможности самоопределения. Это не немедленная однозначная реакция. Между пониманием своей ответственности и решением о взятии такой ответственности на себя есть промежуток для анализа, дискуссии и принятия волевого решения. Обязанность же есть безусловные, не требующие специального анализа действия, основание для которых в ряде случаев могут оцениваться субъективно. Да, конечно, эти основания могут быть прямо предусмотрены законом или соглашением. Но где гарантия, что эти основания будут в достаточной степени формально определенными, что в их формулировках будет проведена четкая граница между правомерностью и неправомерностью, что они не будут использоваться произвольно во имя решения каких-либо внутриполитических или геополитических задач?

Что же произошло, откуда взялся вопрос об этой разнице? Всего лишь из вариантов перевода на русский язык международного термина responsibility to protect.

На протяжении столетий национальное государство выступало высшим воплощением суверенитета; максимальным ограничением, которое могло накладываться на суверена, были требования международных договоров — но и они, как уже говорилось, сами по себе не ограничивают суверенитет. Однако в последние десятилетия мир стал свидетелем появления организаций, которые обретают особые права и развиваются в рамках внутренней логики, не зависящей от желаний национальных режимов и правительств. Время, наступившее после окончания «холодной войны», постепенно проявило себя как эпоха, в которую ограничение традиционно понимаемого суверенитета — как по «негативным», так и по «позитивным» показаниям — становится одним из главных трендов мировой политики³⁸.

Признание приоритетности принципа уважения прав и свобод человека как во внутригосударственных, так и в международных отношениях привело к изменению трактовки этих основополагающих принципов международных отношений (уважение государственного суверенитета, неприменение силы или угрозы силой и невмешательство во внутренние дела). Они не рассматриваются более как абсолютные, допускается возможность их правомерных ограничений. В результате расширяются внеуставные полномочия Совета Безопасности ООН, который стал квалифицировать как угрозу нарушения международного мира и безопасности не только вооруженное нападение одного государства на другое, но и конфликтные ситуации внутри государства, характеризующиеся грубым нарушением международных стандартов в области прав человека. Это позволяет ему санкционировать применение коллективных принудительных мер против такого государства.

То есть речь идет именно о принципиально ином подходе к понятию «государственный суверенитет», при котором сфера действия внутренней юрисдикции государств сужается и в определенных ситуациях их суверенитет ограничивается международным сообществом. Один из основоположников концепции, бывший министр иностранных дел Австралии Г. Эванс, еще в 2002 году предложил вести дискуссию о необходимости вмешательства/невмешательства в дела суверенной страны на основании нарушения там прав человека, иначе, чем это было раньше. Далее именно Эванс выступил с инициативой изменения формулировки «право на вмешательство» на формулировку «ответственность за защиту», имея в виду меру ответственного поведения

На Всемирном саммите, проходившем в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке в сентябре 2005 года, на котором присутствовало более 170 стран, главы государств и правительств подтвердили, что они все вместе, а не только каждое государство в отдельности несут ответственность за защиту населения от геноцида, военных преступлений, этнических чисток и преступлений против человечности. В результате была выработана концепция responsibility to protect — ответственность по защите³⁹. Эта концепция, ставшая уже обычной нормой международного права⁴⁰, состоит из нескольких принципов, объединённых идеей о том, что суверенитет является не привилегией, а ответственностью перед международным сообществом. В соответствии с данной концепцией суверенитет не только предоставляет государствам право контролировать свои внутренние дела, но делает их ответственными за защиту людей, проживающих в пределах границ этих государств. В тех же случаях, когда государство не способно защитить людей — будь то из-за отсутствия возможностей, либо из-за отсутствия воли, — ответственность переходит к международному сообществу. «Ответственность по защите» фокусируется на предотвращении и прекращении следующих видов преступлений: геноцид, военные преступления, преступления против человечности, этнические чистки. Все эти виды преступлений объединяются единым термином — массовые преступные злодеяния (massive atrocities crimes).

Ответственность по защите опирается на три равнозначных основных компонента: ответственность каждого государства по защите своего населения (компонент I); ответственность международного сообщества по оказанию государствам помощи в защите их населения (компонент II); и ответственность международного сообщества по защите, когда государства явно оказываются не в состоянии защитить свое население (компонент III).

Но во всех официальных переводах на русский язык эта концепция обозначена как «обязанность защищать»⁴¹. И в русской Википедии это звучит также⁴². Небрежность или умысел? Не верю, что профессиональные представители российских международных ведомств переводили документ, не вникнув в его суть, с помощью Гугл-переводчика, который переводит словосочетание «responsibility to protect» как «обязанность защищать», однако отдельно существительное «responsibility» — как ответственность. Очень похоже на манипуляцию в определенных политических целях.

Да, конечно, некоторые ученые перевели и анализируют эту концепцию в ее истинном значении как «ответственность по защите»⁴³. Но другие, используя официальный перевод как «обязанность защищать», делают весьма специфические выводы: они предлагают «считать внеш­нюю обязанность государства за недо­пущение гуманитарных проблем частью суверенитета этого же самого государства»⁴⁴. То есть все с точностью «до наоборот» от заложенного смысла — вместо возможности ограничения суверенитета извне речь идет о расширении суверенитета внутреннего. Дальше — больше. Раз это обязанность и к тому же часть нашего суверенитета, значит нам самим, а не международному сообществу решать, что хорошо, а что плохо в других странах и особенно на сопредельных территориях, кого казнить, а кого миловать, кого объявлять террористами, а кого нацистами. И считать легитимным право на вмешательство. В том числе на вооруженное. Просто не называть это войной, а, допустим, специальной военной операцией. И это никакая не агрессия. Это наша обязанность защищать. Не правда ли, удобно? И вполне соответствует российскому внешнеполитическому нарративу.

Видимо, именно поэтому я все никак не могла понять, о чем говорит председатель Конституционного суда России Валерий Зорькин в нашей с ним публичной дискуссии по вопросу о правомерности аннексии Крыма⁴⁵, поскольку он апеллировал к обязанности защищать как к непререкаемому принципу международных отношений, которому Россия следовала для защиты прав и свобод русскоязычного населения полуострова. Мне же была известна совсем другая по смыслу концепция ответственности по защите.

В заключение хочется поддержать Екатерину Кузнецову в ее выводах о современных проблемах суверенитета. Она пишет о том, что классический суверенитет перестает быть надежным маяком в хаотическом море международной политики. Вмешательство в дела других государств в нарушение легитимной процедуры поддержания глобальной и региональной безопасности становится все более распространенным явлением.

Смещение акцента с заключения «традиционных» международных договоров к новым политическим формам, основанным на согласованном ограничении суверенитета, столь же очевидно в современной мировой политике, как и перенесение центра тяжести в военной сфере с отражения агрессий на предупреждающие действия, основанные на гуманитарной логике.

Существующие международные институты в нынешнем виде недостаточно эффективны. Лишенное свойственных национальным правовым системам механизмов контроля и принуждения международное право допускает опасную двойственность в определении ответственности государства за нарушение установленных правовых норм. Международные договоры и конвенции очерчивают круг незаконных деяний, но они бессильны принудить государство-нарушителя к соблюдению обязательств или наказать его.

Если мир XXI века и станет миром, управляемым и предсказуемым, если идеалы управления, ориентированного на общее благо, окажутся внедрены в международную практику и трансформируют современный миропорядок, нет сомнения в том, что этот мир будет основан на чёткой и последовательной доктрине ограничения «классического» суверенитета как фундаментальном инструменте обеспечения законности, мира и процветания⁴⁶.

Annotation. The author considers the evolution of the concept of sovereignty in modern international law. The sovereignty of a state is not absolute and can be limited by voluntarily accepted international obligations. The paper distinguishes between external and internal sovereignty, emphasizing that democratic states cannot have unlimited internal sovereignty, unlike dictatorships that manipulate this concept. The classical concept of sovereignty, which continues to be an imperative in the behavior of most states, at the theoretical level has not looked uncontroversial for a long time, and many scientific schools are revising this concept one way or another.

Keywords: sovereignty, sovereign state, Westphalian sovereignty, internal sovereignty, popular sovereignty, sovereignty and war, sovereignty and dictatorship, limited sovereignty, threat to sovereignty, responsibility to protect, duty to protect, Putin’s favorite word.

DOI: 10.55167/3c6758a40153