Стратегические нарративы России и Украины, или Культура отмены истории#

Алексей Березин

DOI 10.55167/d1c992e2bde3

Введение#

«На карте Европы XVII века нет Украины, большинство населения Киева в XIX веке составляли русские, Украину придумал Ленин, государство Украина — искусственный конструкт империи Габсбургов и Польши для разрушения России…» Эта информация сегодня в российском медиа-пространстве подается как вполне приемлемая для оправдания российского вторжения в Украину. Эти доводы приводит президент России, чиновники, эксперты, медиа, а вслед за ними, разумеется, повторяют обыватели.

«Историческое обоснование» неполноценности украинского государства стало одним из трендов в российской международной политике. Вокруг этих тезисов последние годы, особенно после Майдана 2014 года, выстраивалась и внешняя политика в отношении Украины и происходило внедрение нарративов об искусственности украинского государства в обществе и на уровне государства.

Абстрагируемся от моральной и правовой стороны подобного объяснения вмешательства в дела суверенного государства. Отвлечемся и от содержания этих тезисов — ложные они, или истинные. Лишь обратим внимание на очевидный факт: апелляция к истории стала в российской политике оправданием военных действий в отношении другого государства, а выдранные из контекста исторические факты, а зачастую и исторические вымыслы, становятся приоритетнее международного права и определяют внешнюю политику государства.

Анализ контента российских медиа, заявлений руководителей России, депутатов и вообще ньюсмейкеров в широком смысле слова позволяет сделать вывод, что исторические конструкты стали не просто нарративами, вокруг которых выстраивается внешняя политика государства. Эти нарративы стали стратегическими, ими оправдывают практически всю политику современной России. Если выходить за пределы проблематики статьи, то можно заметить, что исторические претензии и обиды России на страны так называемого «коллективного Запада» также легли в основу стратегических нарративов, хоть и не в той степени, как в отношении Украины.

За рамками статьи оставим также вопрос «почему именно Украина?», почему именно в ее отношении исторические нарративы являются «рабочими». Ведь в отношении других стран мирового сообщества российский правящий класс не демонстрирует столь же очевидной зацикленности и «не расчесывает прошлое» при выстраивании внешней политики.

Довольно популярной стала версия, что позиция государства сформировалась лишь вследствие особого отношения к данной теме президента Владимира Путина. Как пишет Татьяна Становая, нет никаких признаков, что российская элита воспринимала и воспринимает проблему Украины как экзистенциальную для России. «Для Путина это крайне эмоциональная и личная тема с его зацикленностью на идеях исторической справедливости, исконно русских земель и желании освободить братский украинский народ от приватизированных Западом антироссийских «оккупантов». Но такой подход в российском руководстве не разделяют даже многие ястребы, не говоря уже о технократах, для которых несравнимо важнее закончить войну без поражения, что предполагает гораздо более широкий спектр возможных вариантов «победы»¹.

Так или иначе, но историческая обида и претензия России к Украине превратилась в стратегический нарратив, и последствия этого стали трагедией для обеих государств и вызвали поистине тектонические сдвиги для обоих государств, и отразились на судьбах других стран мира.

В рамках данного эссе попробуем доказать, почему выбор стратегических нарративов, основанных с оглядкой на историю, является не просто бесперспективным для сосуществования стран, но и может стать бомбой замедленного действия, рано или поздно разрушающей межгосударственные отношения. Сегодня очень часто говорят о «культуре отмены», и автор эссе настаивает на том, что в выстраивании стратегических нарративов современным обществам в будущем придется научиться «культуре отмены» исторических претензий и обид в международных отношениях. И нынешняя Российско-украинская война — существенный для этого повод.

Стратегические нарративы. Когда дискуссии бессмысленны#

Для начала определимся, что мы понимаем под стратегическим нарративом. Розель определил стратегические нарративы как «средство, с помощью которого политические акторы создают общее значение прошлого, настоящего и будущего международной политики для формирования поведения внутренних и международных акторов». Это широко цитируемое определение использовалось, чтобы показать, как стратегические нарративы всегда преднамеренно создаются политическими акторами, чтобы влиять на свою целевую аудиторию и способствовать выработке их политики².

Развивая эту мысль, допустим, что в контексте международных отношений, посредством стратегических нарративов акторы формируют собственные убеждения, задачи на международной арене, формулируют собственные интересы. Таким образом, стратегические нарративы — инструмент, с помощью которого политические деятели формулируют позицию по конкретному вопросу и формируют восприятие и действия внутренней и международной аудитории.

В современных европейских медиа нередко распространены сведения, что укоренению «кремлевских нарративов» способствует распространение фейков в СМИ и их поддержание. Фейки действительно являются большой проблемой и для международной политики, однако в нашем контексте важной проблемой являются стратегические нарративы, основанные на исторических исследованиях, и которые в ограниченном представлении вполне могут быть истинными, находить обоснования в исторических исследованиях, поскольку в каждом случае изучения нарративов мы имеем дело с литературной обработкой исторического явления, своего рода экспертным перфомансом. Проблема не в том, что презентация событий прошлого может основываться на ложных сведениях, а в том, что оно так или иначе субъективно и на нем уже лежит печать прошлых исследователей прошлого.

На эти свойства исторического знания обращал внимание еще Юрий Лотман. «Взгляд историка — это вторичный процесс ретроспективной трансформации. Историк смотрит на событие взглядом, направленным из настоящего в прошлое. Взгляд этот по самой своей природе трансформирует объект описания»³. Историческое знание, особенно которое ложится в основу нарратива, изначально может являться конструктом, а вследствие самой природы упрощения нарратива для обывателя проходит еще через множество трансформаций. В итоге мы имеем логические причинно-следственные связи, сюжет, исторические свидетельства, они определенным образом упорядочиваются, добавляется интерпретация историка, и всему целому придается некая стройная осмысленность. «Хаотическая для простого наблюдателя картина событий выходит из рук историка вторично организованной»⁴.

В свою очередь, Шеховцов обращает внимание на то, что российские стратегические нарративы отражают подлинные, глубоко укоренившиеся взгляды российского руководства на Украину. Они демонстрируют определенную внутреннюю логику и в целом довольно последовательны. При этом сам факт того, что они могут быть логически последовательными, не означает, что они являются правильными или верными. Это лишь указывает на то, что они могут быть хорошо структурированными и продуманными⁵.

Этот подход представляется релевантным к формированию нарративов, основанных на событиях прошлого, и в этом видится огромная проблема современных международных отношений, поскольку государство, одержимое стратегическими нарративами, имеющими в основе своей «исторические факты», может представлять угрозу для своих соседей и всему мировому сообществу.

Вообще, по мнению автора этих строк, в идеале стратегический нарратив государства должен быть ориентирован исключительно на настоящее и в будущее, в перспективу. Однако в случае России он опирается практически исключительно на прошлое, поскольку любой реверанс в пользу героев и подвигов прошлого грозит усилению противоречий между государствами.

Ситуация усугубляется тем, что и Украина, при обилии позитивных нарративов о своем будущем («Украина — это Европа», и т.п.) в отношении России также выбрала стратегию противопоставления собственных исторических нарративов, исторических обид и претензий. Это и обвинение в геноциде украинцев во время Голодомора, и уничтожение украинского языка и культуры, «присвоение» Россией украинских деятелей культуры и т.д. Разумеется, эта «холодная война» стратегических нарративов могла бы и не разрешиться в итоге военными действиями, она могла длиться сколь угодно долго — мало ли соседей рисуют друг из друга экзистенциального врага. Однако, как показала практика последних лет, ружье все-таки может выстрелить. В нашем случае, к сожалению, стратегические нарративы, основанные на исторических претензиях, обеспечили вполне обоснованные для правящего класса России причины для вторжения, достаточно вспомнить статью Владимира Путина «Об историческом единстве русских и украинцев»⁶.

Показателен при этом факт, что официально президент России поставил свои цели в войне в Украине как «демилитаризация» и «денацификация»⁷. Но столь абстрактным объяснением трудно привлечь людей на войну и побудить к ее поддержке, а потому и попытка представить войну как «Новую отечественную»⁸ были обречены на провал. И это тоже вполне объяснимо, так как тема демилитаризации и денацификации не формировались годами в качестве стратегических нарративов России в отношении Украины. Они не осели в головах ни элиты, ни даже лояльного власти населения. По личным наблюдениям автора этих строк, сторонники продолжения военных действий России в Украине редко вообще упоминают эти цели в качестве основных. Они говорят именно об искусственности Украины («нет такой страны и никогда не было»), исторической справедливости, о «нашей земле», обиде, что Украина, дескать, забыла свои традиции, корни, повернулась на Запад, то есть по сути обращаются к тезисам, в той или иной мере упомянутым и в выше указанной статье Путина.

Государству остается опираться именно на эти нарративы для доступного понимания населением. А поскольку специальная-военная операция оказалась не столь молниеносной, как видимо представляли изначально ее авторы, в презентации военных событий добавляется столь узнаваемая «приправа» для повышения большей эмоциональности восприятия: «нацисты», «боевики Зеленского», «каратели», «бандеровцы», что позволяет вызывать в головах потребителей контента ассоциации с войной 1941–1945 гг. Доходит до утверждений, что «начатая 82 года назад борьба с фашизмом продолжается и сегодня»⁹.

Поскольку стратегический нарратив по своей природе продуман, логичен и, что самое важное, множество раз повторен на разных уровнях, переубедить носителей подобных утверждений крайне сложно. Вера в нарратив становится по-истине религиозной верой в высокую идею. Выразитель подобных нарративов приведет в доказательство своей правоты массу фактов, которые, к слову, не обязательно окажутся ложными, но подобраны они будут с той избирательностью и последовательностью, которая потребует от потребителя информации большой массив знаний, чтобы уловить нестыковки в подобной конструкции.

В этом и состоит неконструктивность самой идеи выстраивать стратегические нарративы вокруг исторического прошлого, поскольку во главу угла ставится не разум, а чувства и вера. Более 20 лет назад Дэвид Кэмпбелл в своей статье «Метабосния — нарратив боснийской войны» проанализировал ряд нарративов, рожденных трагическими событиями на Балканах, приводя разный взгляд на конфликт в целом, так и на ряд нюансов, которые фиксировали в своих работах непосредственные участники конфликта с разных сторон, журналисты, военные эксперты, чиновники и т.д. Кэмпбелл, приводя разные интерпретации событий, тем самым поднимал проблему объективности и истинности исторических событий. Все они приводили свои личные факты и ощущения той войны. Кэмпбелл, собрав воедино эти повествования, сделал вывод, ссылаясь, в том числе на Хейдена Уайта, согласно которому законченное историческое исследование содержит не только набор исторических фактов, но и литературную форму. История хоть и не является вымыслом, однако исторические нарративы — это «словесные фикции», перфоманс, а исторические точки зрения — акты воображения автора¹⁰.

Решая проблему объективности, Кэмпбелл делает вывод, что для исследователя встает проблема «видеть по-другому и хотеть видеть по-другому», находить точки соприкосновения в нарративах, что само по себе является серьезной дисциплиной и готовит интеллект к его будущей объективности.

Именно поэтому сегодня рациональная политическая дискуссия с оппонентами на тему российско-украинских отношений на базе стратегических нарративов, построенных на конфронтации, невозможна. Истинных нарративов, рассматриваемых в различных контекстах, на самом деле очень много, и они лишь усугубляют пропасть. Это тот случай, когда историческая истина оказалась врагом международных отношений.

Почепцов дает оценку понимания чужих нарративов как зачастую совершенно невозможную. Он ссылается на точку зрения Маана: «То, что мы не понимаем, говорит о том, что сообщение не несет значения. Значение возникает в голове получателя. Эффективное сообщение запускает уже существующее значение в сознании». Такое понимание коммуникации, по мнению Почепцова, пересматривает весь ее процесс. «С одной стороны, в сообщении нет смысла, возникающего в результате его переработки. С другой стороны, этот смысл уже есть в нашей голове. Его активируют и перезапускают. Маан в своей работе указывает, что все события сводятся должным образом для определенных целей»¹¹.

Именно поэтому столкновение нарративов не может быть эффективным. Почепцов уверен, что пропагандистская нарративная война мифологическая, то есть опирается на более глубинные структуры. Она опирается на то, что трудно опровергнуть, но также тяжело это доказать. «Это такое вербальное пространство, которое трудно сверять с реальностью. Оно всегда пишется по расчету нашей победы и нашей правильности. Всем остальным здесь нет места среди победителей. Отсюда любовь к нарративам любой государственной пропаганды¹².

На практике легко продемонстрировать, как практически любой сегодняшний стратегический нарратив России в отношении Украины найдет подтверждение (достаточно убедительное для уже явного его сторонника) даже в недавней истории. Опять-таки абстрагируемся от правовой и моральной стороны дела и представим себе нарративы, которые российские медиа ретранслируют как минимум с 2014, а многие СМИ и с 1990-х годов¹³. На них можно прекрасно отследить, какое значение приобретает одно и то же сообщение.

Украинцы и россияне — одна нация, объединенная в русском мире

• Доводы за: конечно же да, мы жили в одной стране, у нас есть родственники на Украине, кто посмеет разлучить меня с моей теткой. А я кто такой — у меня папа украинец, мама русская, и т. д. Города Украины строили русские цари.

• Доводы против: конечно же нет. Украина строит свое государство и годами добивалась независимости от России, наш язык ближе к польскому и белорусскому, чем к русскому, наш народ по другому относится к свободе, русским не понять и т. д. Неважно, ПРИ КОМ были построены города, их строили предки сегодняшних украинцев.

Украина не является независимым государством

• Доводы за: Украина всегда зависела от поставок российского газа, Украиной управляют американцы (в этом случае можно продемонстрировать фотографию Джо Байдена 2014 года, на тот момент вице-президента США, который сидит в кресле премьер-министра Украины и общается с постмайданными лидерами Украины во главе премьерского стола), в вашем Кабмине целый этаж был занят ЦРУшниками, и вы по уши погрязли в западных кредитах…

• Доводы против: Украина сама уже выбрала шесть президентов, у нее свободные демократические конкурентные выборы, в ходе которых до конца не известен победитель. В стране сформирована собственная система сдержек и противовесов, своя бизнес- и политическая элита. У нас свой государственный язык, история, валюта и территория. Мы лишь хотим включиться в глобальную систему на правах равноправного развитого демократического государства…

Великая Отечественная война продолжается, фашисты в Украине еще не уничтожены, в Киеве фашистский режим

• Доводы за: на Украине ежегодно празднуют день рождения Бандеры с факельным шествием, в региональных парламентах сидят представители националистических партий, почитаются убийцы и пособники Гитлера…

• Доводы против: в Украине действительно есть националисты, но они не влиятельны в политике, националистические лидеры набирают на выборах считанные проценты или даже доли процентов голосов. Многие из них вообще ставленники Кремля…

Россия видит Украину со своей стороны, а Украина со своей стороны. Поэтому прав Маан, когда пишет, что в ситуации противостояния было бы ошибкой рассматривать нарратив оппонента как рациональную конструкцию, интерпретацию сообщения любой потребитель нарратива выберет исходя из представлений собственной идентичности¹⁴.

Схожей позиции придерживается и Эриксон. Ничто так не убедительно, как история. Нет формы аргумента, нет логического процесса, который может тронуть нас так же, как история, потому что история побуждает нас идентифицировать себя. Видеть себя в истории, частью которой он является»¹⁵

Таким образом, мы приходим к выводу, что нарративы противоположных сторон действительно выглядят иррациональными в глазах оппонента. А если подобный нарратив выходит на уровень международных отношений, то и опасен для мирного сосуществования государств.

Не зря Джеймс Верч признает, что мы порой не осознаем силу стереотипов и нарративных шаблонов, которые оказывают влияние на конфликтующие стороны, и называет это одним из наиболее загадочных и опасных феноменов в международных отношениях¹⁶. В этих словах нет ни капли преувеличения, о чем говорят многочисленные конфликты, в основе которых лежат старые мифы, исторические обиды, стереотипы либо интерпретации исторических событий. Российско-украинская война стала одним из таких трагических явлений.

Украинские и российские нарративы в преддверии 2022 года#

Как говорилось выше, не только Россия оказалась в плену своих исторических претензий. Украина, возможно и на субъективный взгляд, пусть в меньшей степени, до февраля 2022 года в отношении России также выстраивала стратегические нарративы, обращаясь к историческим претензиям и обидам.

В книге «Русскому об азербайджанцах» А. Севастьянова и А. Горянина приведет любопытный термин «клиобесие». Явление, которым авторы объясняют бесконечность армяно-азербайджанского противостояния:

К войне привели многие причины, но самой первой среди них следует назвать «клиобесие», опаснейшую болезнь интеллигенции — болезнь, оказавшуюся, увы, заразной и для простых людей. Клио, если кто забыл, — муза истории. Клиобесие редко существует само по себе, оно почти всегда сочетается с лютой ненавистью к другой нации или нациям. Клиобесие проявило себя на Кавказе еще до отме­ны цензуры. Азербайджанский писатель Максуд Ибрагимбеков рассказал: «Разговариваю с парнем-армянином, подложившим самодель­ную бомбу в городской автобус маршрута № 106 в Баку. Зачем ты это сделал, ведь погибли люди, причем разных национальностей, заживо сгорела пожилая женщина-армянка? Оказалось, он читал книгу Зория Балаяна «Очаг», а там написано, что азербайджанцы — кочевники-мусульмане, турки — значит, надо их убивать.

Следует признать, что и российское и украинское общества к войне пришли уже изрядно накрученными этим самым клиобесием. Во внешней политике государств исторические нарративы стали основой для обеих сторон. Разумеется, толчком для их пышного расцвета послужила потеря Украиной Крыма, однако и до 2014 года противопоставление России и Украины находило отклик и в российском и украинском обществе, среди экспертов и правящего класса.

Для того, чтобы понять атмосферу, в которой вызревало полномасштабное российское вторжение в Украину, необходимо проанализировать стратегические нарративы, которые лежали в основе российско-украинских отношений после Майдана 2014 года. В 2014 году Россия ввела войска в Крым и объявила полуостров частью РФ. Также были поддержаны самопровозглашенные республики Донбасса «ЛНР» и «ДНР». Сосредоточимся на интерпретации этих событий со стороны России и Украины.

Украинское руководство придерживалось точки зрения, что это международный конфликт и война между Россией и Украиной. При этом важно сделать оговорку, что значительная часть украинского политикума, преимущественно русскоязычного юго-востока, называло тогда конфликт гражданской войной¹⁷, и лишь после 2022 года в стране произошла консолидация общественного мнения. Сегодня гражданской войной конфликт не называют даже некогда приверженцы такого подхода — представители «Оппозиционного блока» или «Оппозиционной платформы».

Российские власти не рассматривали Крым как составную часть проблемы потери украинских территорий, в то время как в Украине проблема Крыма увязывалась с Донбассом и потеря Крыма рассматривалась как начало «Российско-украинской войны». Это, к слову, было также одной из проблем Минских соглашений. Украинские власти нередко заявляли о невозможности решать судьбу Донбасса в отрыве от Крыма, что для России было неприемлемо, опять таки по причине сформированного нарратива, что «Крым всегда был в составе России».

В Украине за годы противостояния с 2014 года в свет вышло немало работ, в которых центральной темой проходит нарратив о российско-украинской войне¹⁸. Заслуживает внимания брошюра Украинского института национальной памяти¹⁹, «2014: начало российско-украинской войны». Повествование начинается с того, что весной 2014 года РФ аннексировала территорию Крыма и Севастополя, а также части Луганской и Донецкой областей: «Враг захватил примерно 7 процентов украинской территории»²⁰. Раскрывая предпосылки войны, авторы называют противостояние России и Украины экзистенциальным, истоки которого необходимо искать еще в противостоянии царской России и гетманской Украины и напоминают, что еще в 1659 году украинские казаки в союзе с крымскими татарами разбили московское войско, что вошло в историографию как «Битва при Конотопе». Затем, на протяжении истории, украинские силы не раз противостояли России, в том числе в гражданской войне. Россия неоднократно пыталась развязать войну против Украины, в том числе еще в 2003 году, спровоцировав конфликт вокруг Тузлы. Агрессия проводилась не только в отношении Украины, но и Грузии в 2008 году, а захват Крыма и вторжение на земли Донбасса стали логичным продолжением имперской политики. Таким образом, по версии историков, Украина все последние века отражала атаки России и воевала с ней за независимость, а Россия пыталась ее покорить.

Здесь мы сталкиваемся с получившим во время независимости Украины историческим событием, которому мало уделялось внимания в советской историографии. Речь идет о «Конотопской битве», которая сама по себе также стала важным нарративом в современной Украине.

О том, что украинские историки актуализировали битву при Конотопе после распада СССР, пишет Татьяна Таирова-Яковлева, отмечая, что истоки актуализации битвы кроются в политических событиях в России и Украине, а также в стремлении Украины найти в исторических событиях новую идентичность. Яковлева утверждает, что сегодня и в России и в Украине продолжаются традиции советского времени, в результате чего история «подгоняется» под политическую повестку. Российские историки склонны представлять всех украинских гетманов, которые восстали против Московии, как негативные фигуры. В свою очередь украинские их коллеги используют исторические события под нарратив «противодействие московскому агрессору»²¹.

Следует признать, что отсылка к Конотопской битве появилась не вчера, и ее значение, как одной из главных битв за независимость Украины, рассматривал уже Михаил Грушевский, председатель Центральной Рады УНР 1917–1918 годов²². Поэтому нарратив о том, что Украина на протяжении истории отстаивала свою независимость от восточного соседа, является отнюдь не новым.

Точка зрения об исторической недоговороспособности России получила распространение еще до майданных событий 2014 года. В 2009 году украинский философ Андрей Окара, поясняя значимость Конотопской битвы для украинской идентификации, утверждал, что логика московско-украинских конфликтов кроется в нежелании российской власти рассматривать Украину в качестве субъекта переговоров, и Россия принимает лишь вассальную присягу Украины²³. Победа при Конотопе доказывает, что с Украиной надо говорить на равных, и в этом заключается историческое значение этого события.

Нарратив, что Украина веками добивалась независимости, а Москва этому препятствовала, и в 2014 году, воспользовавшись слабостью центральной власти в Киеве, оккупировала часть территорий и намеревается подавить украинскую независимость, являлся главенствующим к 2022 году.

Примечательно, что со стороны европейского экспертного сообщества редко прослеживались объяснения российской агрессии именно самой исторической сущностью России. В частности, Сабина Фишер в брошюре «Конфликт в Донбассе» представляет ситуацию как международный конфликт: Россия аннексировала Крым, а затем раздула конфликт на Донбассе до настоящей войны²⁴. При этом Кремль удачно использует лояльные политические организации на территории Украины, которые проводят нарратив Кремля о внутреннем, гражданском конфликте Украины. Донецкая и Луганская народные республики обладают формальными признаками государств, однако это «русские творения, контролируемые Москвой»²⁵. Обращает внимание более сдержанный политический язык, который не возносит конфликт России и Украины в разряд экзистенциальных.

В России, разумеется, главенствовала другая интерпретация конфликта. Суть нарратива состоит в том, что Россия вновь вынуждена защищать свои рубежи от западных стран, которые заинтересованы в сокращении пространства «Русского мира». Соответственно, в России руководство и дипломатия опиралось на нарратив о защите России от вмешательства извне. На эту тему в России за последние годы вышло немало книг, которые в тех или иных вариантах ретранслируют этот нарратив²⁶.

В книге военного эксперта Леонида Ивашова довольно концентрированно выражен этот нарратив в сборнике статей «Радикальная доктрина Новороссии», главы которой уже сами по себе названы как нарративы, которые можно регулярно услышать из уст российских политиков и в медиа: «Украина единой уже не будет», «Украина, которую мы потеряли», «После Украины они дожмут Белоруссию», «Ждет ли Украину распад», «Военно-политическая доктрина борьбы за Новороссию». В Украине произошел госпереворот с явным вмешательством извне. Война на Донбассе спровоцирована прежде всего США, чтобы, с одной стороны, рассорить Россию с Европой, обосновать сохранение баз НАТО и, возможно, увеличить концентрацию войск в Восточной Европе в целях сдерживания амбиций России и использовать Украину для развязки большой мировой войны. Донбасс же встал на защиту своей русской идентичности и получил материальную и моральную поддержку России. Ивашов четко поляризует Украину на две части — Запад и Восток, где Восток — пророссийский, и выступает за союз с РФ, в то время как чуждый «Русскому миру» Запад (прежде всего Галичина) стремится к интеграции с Западом, а потому раскол Украины неизбежен. О гражданской войне пишет и историк Михаил Поликарпов, добавляя, что со стороны населения Донбасса — это национально-освободительная война²⁷.

Исходя из этого, мы видим, что в российском нарративе Донбасс, а то и вся юго-восточная Украина — часть «российской цивилизации». Западная Украина же по сути «отравила» остальную часть страны, однако к большинству украинцев она не имеет отношения, поскольку сформировалась под влиянием Польши и Австро-Венгрии. В этом нарративе заметно, что позиция России состоит в том, чтобы раздвинуть границы «русского мира» за пределы Российской Федерации.

На элемент «защиты» обращает внимание Джеймс Верч, отметив, что Владимир Путин воспроизводит российский нарративный шаблон: Россия веками отражала агрессию иноземных захватчиков. Именно поэтому различные события интерпретируются в России как внешние угрозы, даже если кто-то рассматривает их как русских. В итоге многолетних пересказов военных историй появился нарратив об из века в век повторяющемся изгнании агрессора²⁸. Причем в случае с Донбассом, интервенции подверглась не сама Россия, а этнические русские за рубежом. По мнению Путина «Раз за разом предпринимались попытки лишить русских исторической памяти, а подчас и родного языка, сделать объектом принудительной ассимиляции»²⁹.

В самопровозглашенных республиках Донбасса и усилением коммунистических и националистических сил после 2014 года появилась схожая с российской интерпретация конфликта, поскольку после Майдана достаточно популярна была идея об образовании отдельного субъекта международного права — Новороссии или «более справедливого», чем в РФ, русского общества.

Станислав Ретинский, секретарь по идеологии Компартии ДНР пишет, что ошибочно было бы воспринимать конфликт как цивилизационный и как место столкновения «пророссийского Юго-Востока и «прозападными» регионами Украины. Конфликт — лишь продолжение борьбы за социализм, часть антиимпериалистического фронта, поскольку глубоких противоречий между капиталистической Россией и Западом нет. Это противостояние против капитала, началось как внутреннее, а переросло в международное³⁰. Здесь и империалистическое противоречие между Россией и США, Россией и США, ЕС и США, и нюансы вроде конфликта бывшего президента Януковича с олигархами и мелкой буржуазией. Антимайдан в Донецке был, по мнению Ретинского, не столько против Киева и евроинтеграции, а против олигархов, в интересах которых и произошел переворот в Киеве³¹. Конфликт стал международным, поскольку США заинтересованы в уничтожении промышленного потенциала Донбасса, его угледобывающей отрасли, чтобы поглотить энергетический рынок Украины, а затем и Европы, на котором до сих пор сильны позиции России³². Германия в этом противостоянии склоняется на российскую сторону, в которой она видит более слабого конкурента, нежели США. Поглощение европейского энергетического рынка американским капиталом ослабит позиции ЕС.

О пролетарском характере событий в Донбассе пишет первый т. н. «народный губернатор» Донецка Павел Губарев. В книге «Факел Новороссии» говорится о «православном социализме» — именно так характеризует он строй будущего государственного образования на территории Донбасса. «Либеральному капитализму» Европы Губарев противопоставляет «Православный социализм» — строй без олигархов, при котором поддерживают не просто бедных и слабых, но делают ставку на молодых и здоровых, «ради трехдетной русской семьи, как минимум»³³. Если не зацикливаться на словах Губарева о православии и своеобразной духовности, то можно обратить внимание, что позиция противников центральной власти в Киеве после майдана изначально концентрировалась против олигархии, что не случайно, так как именно Донбасс представлял собой самый олигархический регион Украины и смену власти в Киеве сторонники Губарева и других апологетов Новороссии видели именно как конфликт олигархов.

Несмотря на кардинальные различия во взглядах, частично нарратив Донбасса — «Антимайдан — восстание рабочих и горожан» отмечает журналистка Соня Кошкина в книге «Майдан. Нерасказанная история». В главе «Как мы потеряли Донбасс», она так описывает события весны 2014 года. По ее словам, и по форме, и по сути собрания людей на Востоке Украины напоминали майдан. Но «майдан наоборот» — проявление недовольства людей, убежденных, что их позицию не слышат в Киеве, а их малая родина «недолюбленная». Если в столице Украины произошла буржуазная революция, то на востоке — пролетарская. «Но в Киеве тогда это не поняли и не знали что с этим делать», — признает Кошкина, в последствии отмечая, что недовольством протестующих Донбасса воспользовалась Россия³⁴. В контексте проблемы важно, что в начале XXI века на волне поиска идентичности Украины, и особенно после «Оранжевой революции» 2004 года, в результате которой уроженец Донбасса Виктор Янукович проиграл третий тур выборов Виктору Ющенко, в Донецке также занялись поиском собственной идентичности. Владимир Корнилов в работе «Донецко-Криворожская республика. Расстрелянная мечта» обращает внимание, что не только Донбасс, но и другие регионы восточной Украины по сути своей украинскими не являются. Корнилов, ссылаясь на архивные данные и публикации XIX — XX веков, отмечает, что украинскими на Харьковщине, промышленном Донбассе, Екатеринославе остаются разве что села, в то время как заводские районы и города заселены русским населением, да и вся промышленность торговля носят общерусский характер³⁵. Об этом также писали с учетом различных нюансов историки Дмитрий Табачник в 2009 году (в 2010 году Табачник стал министром образования при президенте Януковиче) или Петр Толочко в 2012³⁶. Этот нарратив в будущем очень точно совпадет со словами Владимира Путина, что на востоке Украины находятся земли, которые «никогда Украине не принадлежали»³⁷. Нарратив, что Украина — искусственно созданное государство, благодаря «подаркам Ленина-Сталина» по сути стало официальной позицией российского государства.

Однако тему о подавляющем большинстве русских на Донбассе поднимали и в «противоположном лагере». Правда, объясняли они этот факт иначе. Британский историк и политолог украинского происхождения Тарас Кузье не концентрируется на XIX веке, но зато отмечает, что после Второй мировой войны на Донбасс приехали 3,5 миллиона рабочих, в основном русских, среди которых «преобладали мужчины с сомнительным прошлым»³⁸. Урбанизация привела к тому, что на исконно украинских территориях стало работать больше русских, чем в других частях Украины, и те воспринимали себя как члены советской, но не украинской семьи³⁹.

Затянувшийся на годы конфликт на Донбассе вызвал и целую волну литературного творчества. Вопрос, конечно, открытый — насколько литературные свидетельства оказывают влияние на международные отношения, однако следует признать, что репрезентация нарратива через художественные образы, биографические свидетельства и дневники усиливает его влияние, создавая значительную массу исторических (иногда условно исторических) свидетельств и способна формировать позицию читателя.

Ряд примеров демонстрируют, что в работах, выпущенных журналистами и непосредственными участниками событий, так или иначе повторяются нарративы, которые преобладают в политической среде. Причем характерно, что в литературных произведениях язык повествования и оценки зачастую уже более радикальные.

В частности, в Украине выходят книги, общий посыл которых в том, что не только украинцы, но и граждане Украины, считающие себя русскими, также отправляются на войну и воюют против «северного соседа» за свободу⁴⁰. В книге военного корреспондента Сергея Лойко «Аэропорт» через вымышленных, а иногда условно вымышленных героев (в книге упоминается российский канал «Снег», из «потемкинской деревни путинской свободы слова», губернатор Дыркин и т.п.) транслируется ряд политических месседжей, которые сегодня широко распространены в Украине. В частности, ответственности России за войну на Донбассе и слишком нерешительные действия западных стран в отношении РФ и лично Владимира Путина⁴¹.

В свою очередь, нарративы о влиянии стран НАТО, США и зарубежных наемниках, которые воюют на стороне Украины, находят отражение в книге ополченца Андрея Савельева «Война в 16. Из кадетов в диверсанты»⁴². В самопровозглашенных республиках Донбасса выходит Литературно-художественный альманах «Территория Слова», который также значительную часть литературных произведений посвящает конфликту, общая идея которых, с Донбассом воюют либо «укрофашисты», либо обманутые русские⁴³. В рассказе «Укол рапиры» описывается стычка между оставшимся в живых украинским военным и группой ополченцев. В ходе общения они обмениваются репликами о смысле войны, и в конце концов украинский военный подрывает себя гранатой, пытаясь убить всех, но погибает лишь один. Рассказ заканчивается фразой ополченца: «какой же ты украинец, ты самый настоящий русский».

Даже беглый анализ литературных источников обращает внимание на то, что, основываясь на нарративах своих сторон, происходит дегуманизация противника и четкое противопоставление «нас» и «их». Эту же идею мы находим в книге Павла Губарева⁴⁴, что на территории Донбасса столкнулись «хорошие русские» с «плохими бандеровцами», цель которых, опять-таки, совпадает с давней целью Запада — захватить «Русский мир».

Заключение#

В России и в Украине распространена идея, «кто не знает своего прошлого, тот не имеет будущего». Однако анализ нарративов демонстрирует, что акторы политического процесса слишком увлеклись игрой в историю, спродуцировав за последние годы высочайшую концентрацию нарративов о страхах прошлого, трагедиях, обидах, что лишило стороны мирного сосуществования и понимания будущего.

Анализ нарративов, получивших распространение в Украине и России в связи с конфликтом на Донбассе, подтверждает опасения Верча, что нарративы являются опасным феноменом в международных отношениях. Сразу же обращает на себя внимание тот факт, что самые распространенные нарративы Украины и России и до начала активных военных действий вообще не несли в себе положительной повестки и смыслов, направленных на развитие двусторонних отношений. Здесь налицо и конфликт интерпретаций, и даже отсутствие каких-то попыток мирного сосуществования, поскольку нарративы, которые транслируют в Украине и России, являются взаимоисключающими.

Опираясь на представленную теорию и практику, можно сделать вывод, что заданные стратегические нарративы и не могли вывести российско-украинские отношения к позитивным результатам. В нынешней же ситуации активных военных действий радикализация позиций экспертного сообщества, медиа, лидеров общественного мнения, активистов и их активное участие в производстве политического контента тем более не предполагает мирного процесса. Пока исторические нарративы остаются главенствующими, в лучшем случае можно говорить лишь о превращении горячей войны в холодную.

В дни, когда территория Украины подвергается бомбардировкам, даже наивно было бы говорить о каком-то сближении российских и украинских нарративов. Однако рано или поздно обеим сторонам придется выстраивать новую модель взаимоотношений.

На эту проблему обратил внимание исследователь Рауф Карагезов, изучая нарративы Азербайджана и Армении в карабахском конфликте. Он приходит к выводу, что порой надо уметь отказываться от «копания в истории», забывать исторические обиды и не оставаться в плену вражды и ненависти. Анализируя возможности создания общих нарративов Азербайджана и Армении путем постепенного сближения и видоизменения нарративов за счет постепенных компромиссов по более незначительным проблемам (что в конечном счете должно привести к «общей истории Кавказа»). Однако и этот тезис в контексте украино-российских отношений сегодня не внушает оптимизм. Карагезов признает, что найти такие нарративы хоть и возможно, однако сомнительно, что стремление найти такие точки соприкосновения вызовут одобрение со стороны общества и т.н. «партии войны»⁴⁵. Это справедливо сегодня и по отношению к России и Украине. Убежденность в высокой значимости истории, зацикленность на недопущении «фальсификации» исторической памяти, причем в обеих странах, приводят на практике политический процесс к вооруженному конфликту.

В контексте увлечения историческими нарративами современных государств чрезвычайно важно заметить, что при выработке будущей модели взаимоотношений России и Украины акторам придется уйти и от «позитивной» исторической повестки. По крайней мере, той, которая до сих пор нередка и в российском и украинском обществе — о «братстве народов» и т. п. Исторический опыт демонстрирует, что идеи об «общих традициях», «общих корнях», «братстве народов», лежащие в основе межгосударственных отношений, легко трансформируются в нарративы о «предательстве» высоких идей, в случае даже малейшего изменения внешнеполитических приоритетов одного из акторов. Что, в свою очередь, опять-таки порождает межгосударственный конфликт. В этой связи стратегические нарративы в идеале вообще не должны затрагивать прошлое государств, должны быть заменены идеями гуманизма и прав человека.

Выходя за пределы украино-российского конфликта, следует и шире поставить вопрос о будущем международных отношений. В практике общения в социальных сетях существуют приемы «игнорирование бота», «не кормить тролля», не включаться в дискуссию, которая направлена лишь на изматывание собеседника. Увы, но современные международные отношения порой напоминают дискурс интернет-троллей, в котором каждый сосредоточен исключительно на себе и «питается» доводами против, генерируя все новые и новые порции ненависти. А ведь именно по такой схеме и идет взаимодействие государств, взявших на вооружение исторические нарративы.

Разумеется, в нашей современности акторам международных отношений придется вырабатывать модели общения со странами, которые используют исторический ресентимент в качестве стратегических нарративов. Поскольку приведенная теория и практика подтверждают, что найти общие нарративы на базе исторических обид и претензий невозможно, задачей государственных и международных структур — вырабатывать модели отношений, в которых главенствующими станут стратегические нарративы направленные исключительно в будущее, в прогресс, права человека. Возможно, это звучит сегодня наивно и прожектерски, однако, на взгляд автора, это лишь вопрос политической воли.

Пришло время, когда из истории пора прекращать конструировать фетиш, являющийся доводом в международных отношениях. Простой пример: современный этикет в процессе эволюции общества пришел к норме, что спорить на тему религии — дурной тон. Споры об исторических обидах, как и доводы о некой исключительности и величии, тоже должны стать дурным тоном, о чем в будущем будет попросту неприлично говорить на международной арене.

DOI: 10.55167/d1c992e2bde3