Филологический блуд, или какого хрена латыши прихватизировали русский мат?#

Рудольф Виксниньш (Rūdolfs Vīksniņš), журналист

DOI 10.55167/814905a025eb

Pereat mundus, sed sit obscoena lingua!

Прежде чем попытаться ответить на этот сакраментальный вопрос, нужно напомнить, что балтийские и славянские языки, по мнению лингвистов, восходят к общему языку-предку. В соответствии с одной из современных теорий изначально существовало три ветви протобалтийского: западная, восточная (литовский, латышский, латгальский) и южная, из которой, возможно, впоследствии вырос праславянский язык¹. Неслучайно филологи говорят, что без балтистики невозможна индоевропейская филология², в том числе и изучение такой архаичной лексики, как матерная. Такое, например, слово как хуй восходит к праиндоевропейскому skeu (латышск. skuja — хвоя), праславянскому xujь — шип, колючка³.

Стоит еще иметь в виду, что прежде балтийских этносов было больше, и они занимали гораздо более обширные территории⁴. Но к ХХI веку на исторической сцене остались только литовский, латышский и латгальский (как юридически признанный вариант латышского), и все три всегда оставались северными соседями славянских языков. Неудивительно поэтому, что латыши и латгальцы с незапамятных времен интимно знакомы с матерной лексикой. Скажем, такой краеугольный камень матерных конструкций, как слово пизда, не так давно было обнаружено учеными на новгородской берестяной грамоте⁵. Незаменимый для энергичного, качественного мата глагол ебать зафиксирован на берестяных грамотах из Старой Руссы. Ну а в церковно-славянских и богослужебных текстах мы с некоторым удивлением находим классическое блядь, которое века назад, конечно же, воспринималось по-иному⁶. Это уж позже церковноначалие расханжилось и заменило его эвфемизмом блудница.

Примерно та же ситуация в латышском: когда пастор Эрнст Глюк⁷ в XVII веке по заказу короля Швеции Карла XI переводил Священное Писание, он тоже без особых колебаний использовал сочные древнелатышские лексемы. В соцсетях пишут, что простонародное слово mauka вернулось и в свежий перевод Библии, стремящийся наиболее точно передать смысл древнего текста⁸.

Понятно, что русская бранная лексика широко распространена и в Беларуси, не только граничащей с Латгалией, но и во времена Российской Империи, даже входившей с нею в одну Витебскую губернию. Вдобавок, с 1864 года до 1904 года в Латгалии (как и в соседней Литве) были ликвидированы латгальские школы и запрещено пользоваться латиницей⁹ (писать разрешалось только кириллицей). Поэтому детей грамоте приходилось обучать по букварям, переписанным от руки. А на латинице книги печатали в Восточной Пруссии (нынешней Калининградской области), и возникло прежде нигде не виданное движение подпольщиков-книгонош. Контрабандист, пойманный с книгой, отпечатанной латиницей, отправлялся в Сибирь. В одном только 1903 году на границе было конфисковано больше 23 тысячи изданий на литовском и латгальском языках. «На земле» политику царского правительства железной рукой проводил небезызвестный граф Муравьев-Виленский (Вешатель)¹⁰. Ну, а с конца 19 века Российская империя и вовсе приступила к фронтальной русификации своих балтийских провинций, и латыши, что называется, попали в серьезный замес¹¹.

Интересно, что после инкорпорации Латвийской республики в сталинский СССР коммунистическая власть продолжила ту же линию. Несмотря на юридический статус латышского, считавшегося официальным языком ЛССР, в таких сферах, как деловая переписка, производственные инструкции, документы администрации или правящей партии, пользоваться латышским было не принято. И само собой, русский все должны были изучать в школах.

Стоит добавить, что в крупнейших городах Латвии к концу 80-х число мигрантов начало догонять население коренное¹². Понятно, что из пушкиноязычной среды матерщиной сифонило будь здоров, и это привело к глубокому проникновению русского мата в райнисоязычную среду. Конечно, национальная интеллигенция всегда воспринимала мат как некую бессмысленную хрюканину и вообще днище, но в целом поколение постарше в той или иной степени до сих пор владеет широким набором сильных выражений.

Но существует ли собственная нецензурная лексика в латышском языке?

Как только мы перемещаемся в латышскоязычное культурное пространство, многое обретает довольно неожиданный для русского уха оборот. Например, на территории Латвии сложновато использовать сам термин «нецензурная лексика», ибо 100-я статья Конституции прямо и недвусмысленно запрещает цензуру¹³. Заметим попутно, что использование бранных слов на негосударственных языках (в том числе русском) законодательства не нарушает. Ну, запузырил индивид в пространство некую ажурную конструкцию на негосударственном — и что с того?

Итак, в юридическом смысле нецензурных слов в Латвии нет, но есть ли слова ругательные? О, всеконечно! Скажем, в словарике ругательной лексики профессора Зариньша¹⁴, если не изменяет память, до полутысячи отборных ругательств, но в принципе их количество учету не поддается.

Читателю наверняка не терпится познакомиться хотя бы с некоторыми из крепких латышских словечек. Приведу те, которые содержат какой-нибудь генитальный корень (т.е. напоминают мат) и хоть как-то поддаются переводу: maukdirsa (бляздожопа), peteņkoferis (пиздокофер), maukustallis (блядостойло), pimpausis (хуеух), šķībā pipele (кривохуев) и т. д. Увы, большая часть просто непереводима.

Ну хорошо, а есть ли в латышском даже не ругательства, а просто слова, обозначающие гениталии и сам процесс воспроизведения потомства? Разумеется, как в каждом языке, в латышском множество синонимов (часто весьма архаичных) для обозначения интимных частей тела или описания соития как такового. Порой их так и именуют — pistvārdi (еб-слова), и появились они задолго до того, как в наш регион пришло христианство.

Когда знаменитый ученый-фольклорист Кришьянис Баронс (Krišjānis Barons) собирал дайны¹⁵, он не сортировал их по степени непристойности. Однако царская цензура не дремала, и «неприличные» тексты пришлось исключить из издания. Не стоит думать, что это была какая-то специальная антилатышская акция: точно так же цензура отнеслась к «Русским заветным сказкам», собранным известнейшим этнологом А. Н. Афанасьевым (их пришлось издавать в Женеве), или «Русским заветным пословицам и поговоркам», собранным Далем и изданным во Франции.

В каком-то смысле царских цензоров можно понять: трудно представить себе какую-нибудь сексуальную практику, которая не была бы так или иначе отражена в дайнах. Тут оральный и групповой секс, взаимная мастурбация и элементы зоофилии, разные виды гомосексуализма и вуайеризма, не говоря уж об описаниях разнообразных совокуплений и даже древних контрацептивных практик.

Само собой, линию православной цензуры подхватила и продолжила цензура советская. Видимо, авторитарные системы в любом изводе инстинктивно стремятся подавить всяческие проявления эротизма как некоей неконтролируемой, не подвластной им природной силы.

Неудивительно, что в широком доступе эти фольклорные тексты, содержащие уж слишком сочные лексемы, появились только после восстановления независимости Латвии в 1991 году и были мгновенно раскуплены¹⁶.

Кстати, русскоязычному читателю дайн может показаться необычным, что мужской половой член в латышском именуется словами как мужского, так и женского рода. И то же самое с гениталиями женскими. Иными словами, грамматический род вовсе не обязательно совпадает с гендером.

Итак, в латышском все нужные слова есть и были всегда, а вот мата в русском смысле (когда из 4–5 основных, с сексом связанных корней создаются тысячи сильно эмоционально окрашенных производных) в латышском языке нет. И это, пожалуй, удивительно, поскольку латышский, как и русский — язык флективный и синтетический, а падежей в нем сохранилось даже больше, чем в русском. То есть грамматические возможности для пышного расцвета «материнской лексики» налицо, а особой психологической потребности в сверхкрепких выражениях, по-видимому, не было. И теперь уже не появится, ибо функцию вербализации предельного эмоционального состояния, радикального нарушения приличий или мощной словесной агрессии в латышском взвалил на свои плечи великий и могучий русский мат.

Ведь по какой-то загадочной причине на латышском невозможно кого-то послать petenē, čužā или mendžā (в пизду). Также в языковую стилистику не вписывается отчего-то и посылание uz pimpi, pipeli или daiktu (на хуй) — несмотря на то, что имеются десятки синонимов, обозначающих соответствующую часть тела. Получается, что еб-слова в латышском не заточены на то, чтобы кого-то хорошенько словесно откувалдить, унизить, поставить на место, продемонстрировать свое превосходство или как-то особо грубо и демонстративно проломить покров благопристойности. Они просто обозначают то, что обозначают.

Не очень-то приспособлены они и для того, чтобы выразить крайнюю степень удивления, отвращения или восторга. Поэтому вместо того, чтобы сказать я опизденел, латыш воскликнет jomajo или johaidi, или даже johanštraus. Максимум, что доводилось слышать — и это сравнительно новое явление — использование по русскому матерному шаблону глагола pist (ебать). Например: Pist pāri robežai (ебашить через границу), ne sieva pista, ne cūka barota (ни жена не трахана, ни свинья не кормлена), ej kur gājis, pis ko pisis! (иди куда шел, еби что еб! — то есть занимайся своим делом, не лезь в чужие дела). А намедни довелось даже в одной лавке видеть шапочку с надписью «Atpisies!», то есть «Отъебись!» — и ее мгновенно расхватали.

Надо еще принять во внимание, что латышский язык, так же как в свое время немецкими, а ныне в основном английскими, охотно обогатил нелитературную часть своего словаря массой русских жаргонных слов и даже некоторых фундаментальных понятий типа zeks, žlobs, paraša, pritons, ments, alkašs, krutka, haļava. Этим же слоем нелитературного латышского абсорбирована и матерная лексика. Поэтому в электронном тезаурусе латышского языка или, например, в словаре латышского сленга читатель найдет и pohujisms, и zģecs (pizģecs), и pizdohens. Ведь эти красочные словечки дают возможность латышу добавить к привычным средствам выражения дополнительные тона.

Не случайно элементы русской матерной лексики используют в своем творчестве и мастера слова. Так, несколько лет назад разразился громкий скандал, когда стало известно, что учительница литературы на уроке разбирала с учениками стихотворение Агнессы Криваде (Agnese Krivade) «ō», в котором содержалось слово bļaģ. Развернулась широкая дискуссия о свободе творчества, допустимости грубой лексики в общественном пространстве и в литературе, и в результате стихотворение стало настолько популярным, что было переведено на два десятка языков.

Но отчего все же в латышском не развился матерный лексический куст? Мне кажется, основных причин две. Во-первых, латышская ментальность в принципе не склонна к экстремальным эмоциональным выплескам. И во-вторых, исторически так сложилось, что под рукой оказался готовый к употреблению превосходный инструмент. Инструмент тем более удобный, что, используя русские матерные выражения, латыш как бы и достигает цели, и не вполне нарушает приличия.

Не будем, однако, обольщаться: знание русского мата в современной латышской среде довольно поверхностно. От латыша вы вряд ли дождетесь интересной конструкции типа «твою мать через семь ворот с присвистом». Вдобавок, нерусский обычно понятия не имеет о более редких лексемах вроде «елда», «лярва» или «еть», не говоря уж о таких языковых изысках, как «запендюрить чахлика» или, скажем, «отолигофренить». Все же чтобы изматериться витиевато, укрючливо, надо быть постоянно погруженным в стихию языка.

К тому же нерусскоговорящая публика в массе своей не в силах ощутить степень стилистического перепада, создаваемого материнским словом. Многие и в интернете обильно и вполне беспечно используют тяжелые словечки, нисколько не ощущая залегающих в их недрах физиологических истоков. Большинству совершенно неочевидна интимная связь слова spizģiķ (слямзить) или, скажем, ņe pizdi (в смысле «не ври») с женскими гениталиями. Правда, и сами носители языка вряд ли внятно объяснят, по какой загадочной ассоциации, скажем, душевное состояние, описываемое словом «охуел», связано с мужским половым членом. И уж тем более непонятно, если «в ахуе» оказывается представительница прекрасного пола. Но это нисколько не мешает носителю латышского языка использовать прилагательные zajebis или ohujennijs для обозначения чего-то совершенно замечательного или духоподъемного.

В общем, матерная лексика — это своего рода золотой запас языка, потому что при постоянном использовании только она и не теряет смысла. Но коли так, давайте же, дамы и господа, что на русском, что на латышском, расходовать его как можно экономнее, ибо всем давно известно: кто ругается матом — тот хуево воспитан!

DOI: 10.55167/814905a025eb