От говна до мудака#

Пирио Аалтонен (Хельсинки)

DOI 10.55167/014d7f772ce1

Тем, которые изучали русский язык и русскую литературу в Хельсинкском университете в шестидесятых и семидесятых прошлого века, не говорили о русском мате, о ненормативной лексике, хотя она была бы очень нужна такому человеку, который хотел понимать русских людей и русскую литературу. Даже писатель и мыслитель Александр Солженицын пишет об этом в романе «В круге первом».

«Наделашин был человеком исключительным не только среди тюремщиков (или как их теперь называли — тюремных работников), но и вообще среди своих единоплеменников. В стране, где водка почти и видом слова не отличается от воды, Наделашин и при простуде не глотал её. В стране, где каждый второй прошёл лагерную или фронтовую академию ругани, где матерные ругательства запросто употребляются не только пьяными в окружении детей (а детьми — в младенческих играх), не только при посадке на загородный автобус, но и в задушевных беседах, Наделашин не умел ни материться, ни даже употреблять такие слова, как «чёрт» и «сволочь».

Но, несмотря на отсутствие бранной лексики в университете, моё первое русское слово было «говно».

Мне было 16 лет, и был 1964 год. Я узнала, что в следующем семестре в школе мне предстоит изучение русского языка — по желанию нашего президента Урхо Кекконена. Он считал, что Финляндии были нужны люди, знающие русский язык.

Моя мама купила в букинистическом магазине старый финско-русский словарь, опубликованный в 1902 году по инициативе Общества Финской Литературы.

Я открыла словарь на случайной странице, и «paska» — по-русски «говно» — было первым словом, которое попалось мне на глаза. С этого противоречивого слова я и начала свой путь к познанию русского языка.

Почему «противоречивого»? Его существование в языке не всегда было желанным. Мой профессор Хельсинского университета Игорь Вахрос рассказывал, как он хотел включить слово «говно» как эквивалент слову «paska» в финско-русский словарь, который он в 1970-е годы писал вместе c А. Щербаковым по заказу Института языка, литературы и истории Карельского филиала Академии наук СССР. Редколлегия не согласилась, и в финско-русском словаре 1975 года финское слово «paska» переведено только как «дерьмо» с пояснением, что это просторечие.

Первый финско-русский словарь после 1902 года, предназначенный для финской аудитории, вышел только в 2003 году. Его написали моя сокурсница Хелена Ниэмэнсиву и моя университетская преподавательница Екатерина Никкиля по заказу финского издательства Werner Söderström Osakeyhtiö. В нём уже дан перевод слова «paska» двумя словами: «дерьмо» и «говно», без пояснения о просторечии.

Почему я пишу так много о словарях? Причина простая: в доисторические времена до интернета словари были основными рабочими инструментами переводчиков. Три четверти моей рабочей карьеры прошли без интернета.

После этого первого знакомства с русским сквернословием я долгие годы жила спокойно без ненормативных русских слов. Какие-то слова, которые звучали неприлично, я встречала в русской художественной литературе, но тогда я всё ещё в основном читала русскую классику в финском переводе.

Я помню, что в романе «Доктор Живаго» были интересные выражения, которые казались бранными, но в конце концов такими не оказались. Замечательный писатель Борис Пастернак умел сквернословить без матерных слов:

«Проходи, проходи, покуда цел. Дух из тебя я вышибу, учить меня, собачье гузно! Тебя на шпалах делали, севрюжья кровь, у отца под самым носом. Мать твою, мокрохвостку, я во как знаю, кошку драную, трепаный подол!»

По-фински это звучит очень грубо.

Я работала на финском государственном телевидении переводчицей русских фильмов с 1972 по 2010. Прошли годы, и я не встречала ненормативной лексики — ни на работе, ни в речи своих советских академических друзей. В советских фильмах люди не ругались — даже если эти фильмы рассказывали о военных или «ворах в законе».

Позже я узнала, что в реальной жизни и те и другие ругаются крепко.

Некоторые бранные слова я знала теоретически, потому что где-то купила английский словарь «Beyond the Russian Dictionary» (автор А. Флегон), изданный в 1973 году.

Несмотря на мой довольно узкий круг общения, я всё-таки узнала выражение «ёб твою мать». В 1982 году я даже решила им воспользоваться, когда была в Москве. Мы с подругой из Владивостока договорились встретиться, но я долго её ждала, но она не прилетела. Наконец, я пошла на почту на улице Горького и написала телеграмму: «Твою мать, приедешь ли?» Потом я засомневалась и спросила у женщины за окошком, можно ли так писать. Она ответила, что это отлично написано.

Подруга, профессор английского языка Дальневосточного технического рыбохозяйственного университета, приехала, и мы роскошно жили в гостинице «Пекин» за счёт Союза писателей СССР. Я приехала в Москву по стипендии, которую советские писатели предоставили финским переводчикам, подруга приехала в командировку от своего университета.

Кроме титров для художественных фильмов, я переводила и дикторские тексты документальных — например, о Великой Отечественной войне в 20 частях. В советское время даже такой фильм про войну обходился без мата. Возможно, потому что он был озвучен только диктором, без «живых» солдат. Я уже не помню. Но мата в нем не было.

Медленно шли последние советские годы. Я переводила прекрасные советские фильмы от прекрасных авторов.

А потом наступил 1991 год, год путча. Один финский режиссёр телевизионных документов узнал о путче в понедельник, 19-го августа, и он сразу поехал в Москву снимать людей, которые вышли на улицу, чтобы противостоять хунте. Он не снимал ленту новостей, он хотел сделать настоящий документальный фильм. Он снимал кадры, вошедшие в историю страны: Ростропович с автоматом в руках и со своим спящим телохранителем в студии радиостанции Белого дома, где Александр Политковский интервьюировал его, мертвых защитников демократии в машинах скорой помощи, молодых парней на танках, Евгения Евтушенко на балконе Белого дома, свержение памятника Дзержинскому.

Я должна была перевести фильм на слух очень быстро — показ фильма был назначен уже на четверг, 22 августа. В тот же день режиссёр еще монтировал, а я уже переводила начало фильма. Потом я услышала в записи слова, которых не было в словарях. Мне помогла русская приятельница. Тогда я поняла, что надо расширять свой запас русских слов.

В середине девяностых я узнала о курсах русского языка, русской литературы и политики в Германии. На курсах были и преподаватели прямо из России, и старые, и новые русские эмигранты из Франции и Германии. Среди участников было много военных из США и Норвегии. Некоторые американцы работали прямо с русскими военными в рамках договоров о сокращении ядерных боеголовок, некоторые работали на прослушке радиопередач. У одного норвежского призывника я спросила, зачем им нужен русский язык. Он ответил, что язык нужен, если им приходится допрашивать русских военнопленных или перебежчиков.

Мне же нужен был мат — для перевода фильмов о русских военных и преступниках, появившихся в 90-е.

Преподаватели открыли нам всё богатство русской брани. Мы узнали, что заветные имена половых органов можно в русском употреблять всеми частями речи — существительными, глаголами и прилагательными, даже наречиями.

Нам рассказали, как кто-то написал на стену петербургского метро во время выборов: «Если хочешь жить хуёво, голосуй за Соловьёва!» Мы узнали, что русская армия матом не ругается — она матом говорит.

Финское телевидение в начале 2000-х показало сериал «Штрафбат». Коллега, переводивший его, удивлялся, как это вообще показали в России, где уже начались запреты на брань.

На курсах в Германии я выучила и прекрасное слово «мудак» — слово, которое произнёс Горбачёв, выходя из самолёта при возвращении в Москву после путча. Этим словом он узаконил ненормативную лексику, и Путину никогда не удастся изменить ситуацию.

Тем более, что его настоящее русско-украинское имя теперь — Хуйло.

DOI: 10.55167/014d7f772ce1