Мат и война#

Как украинцы посмели присвоить русский мат?#

Гасан Гусейнов

DOI 10.55167/9cb65b0e5dcd

Украинские военные опубликовали десятки телефонных разговоров российских военных, состоящих почти сплошь из сквернословия. Между тем сами украинцы с помощью двух-трех коротких матерных слов ухитряются наводить на цель свои ракеты и приводить в ярость российского главнокомандующего.

«Русская правда» — так назывался первый свод законов Киевской Руси, составленный на древнерусском языке — том общем корне, из которого выросли и современные русский и украинский языки. В этом документе, которому без малого тысяча лет, имеется довольно детальное описание тогдашних невольностей, а попросту говоря — рабства. Понятными большинству современных носителей русского и украинского языков остались лишь два-три слова от прежнего богатства описания рабов. Из всех этих рядóвичей, зáкупов или вдачей понятны сегодня разве что смерд и холоп.

О языке этих простых людей осталось довольно мало сведений. Но законы о них писаны знатью. Две вещи, два представления тянутся из этой глубины веков до наших дней. Первое представление, что это невероятно развитое бесправие дошло до самого нашего времени, просто смерды на новом русском называются бюджетниками, закупы — контрактниками, а холопы вообще — гопниками. Второе представление касается языка. Считается, что идущая из этой глубины веков матерная брань (общая для русских и украинцев) — это речь низших слоев населения. Некоторые приписывают этой речи сакральные или кощунственные свойства. Особую силу этому языку, называемому матерным, придает, по мнению большинства, его запретность и почти тайность.

Но если бы этот язык был действительно тайным, то отчего же им так широко пользуются? А если им так широко пользуются, как же общество соглашается терпеть запрет на него в публичной сфере?

Пушкин, который охотно пользуется при случае матерной речью, считал этот пласт языка субститутом политической и гражданской свободы.

Достоевский испытал его в так называемой гуще народной жизни, среди товарищей по каторге. Достоевский считал матерный язык выражением низменной натуры человеческого существа. Для него мат — субститут двойной тюрьмы, на которую обрекает себя сквернословец.

Как только образуется хоть какое-то подобие гражданских свобод, это двойное принуждение — добровольное в речи и вынужденное в образе жизни — отпадет, и сквернословие обернется примерно тем, чем оно является у не знающих нашей духовной жизни иноземцев.

За советское время — особую и еще мало изученную эпоху в истории России — матерный язык развил то самое свое измерение, о котором с мрачным восхищением писал Достоевский: одно-единственное слово, например, обозначающее эрегированный член, может, при наличии приставок и суффиксов, описать любое явление, состояние и настроение.

Возникает только один вопрос: «Зачем пользователи языка это делают? Почему им не хватает обычных слов, которыми можно безбоязненно и спокойно обмениваться в диалоге?»

Но то-то и оно, что в советское время государство, школа, культурные учреждения, издатели и составители словарей навязали всем носителям языка договор, согласно которому оно, государство, может вертеть обычным языком по-своему, не допуская в него мат ни под каким видом.

Запрещенный к употреблению, матерный язык оказался хоть и очень грубым, но весьма действенным противоложным устройством. В советское время пользователь языка этим нехитрым способом маркировал искренность и истинность своего высказывания. Матерные слова превратились в междометия, не имеющие никакого самостоятельного значения, кроме сакрального.

Слово, обозначаемое эвфемизом «блин», в начале предложения — это как бы «воистину».

Последнее слово в предложении, ныне сокращенное до парламентской формы «нах», — это как бы «аминь».

К концу советской эпохи большинство бывших смердов, обельных холопов, рядовичей, закупов и прочих гопников вышло на свободу с полным осознанием того, что матерный язык не имеет в себе ничего скверного, что это — обычный язык, просто чуть-чуть более емкий и резкий, чем тот, что предлагали им школа и государство. Мат вышел на сцены театров и на киноэкраны, заполонил русские и мировые интернет-страницы в своей той самой противоложной функции, которую не только принес из недавнего прошлого, но и развил необычайно.

Когда к власти пришел Владимир Путин, контраст между казенной, государственной ложью и свободным волеизъявлением стал восприниматься все острее. Власти решили придушить это ужасное, но столь понятное всем гражданам явление. И в 2014 году — буквально одновременно с первым вторжением в Украину — Госдума приняла, а президент Путин подписал указ о запрете мата во всех учреждениях культуры. Годом ранее мат был запрещен в СМИ.

Решающим моментом оказалось тут соседство РосФедерации со свободной Украиной, где и своих президентов никогда не жаловали, а уж главу соседней агрессивной страны — России — назвали как раз одним общим русско-украинским словом. В дальнейшем оно вошло в словари современного русского языка в смягченной цензурной форме «Пуйло».

Несмотря на личную тягу к сквернословию и похабным шуткам, Владимир Путин с самого начала своего правления пытался запретить матерную речь. Всякий раз эти попытки привлекали внимание иностранных изданий, которые обращались к текущим русским писателям за разъяснениями. Так, в 2003 году «Нью-Йоркер» попросил об этом Виктора Ерофеева, который дал краткий, но, видимо, не вполне понятный иностранцам ответ: «Когда-то на мате говорили только на улице и в тюрьмах, он проник в оперу, литературу, интернет и поп-песни», — писал он. «В отличие от непристойностей в большинстве других языков, наш мат настолько многослоен, многофункционален и гибок, что это больше философия, чем язык».

В разгар первой атаки Российской Федерации на Донбасс британская газета «Гардиан» не заметила совпадения принятия очередных ограничений на мат именно с вторжением в Украину. В прекрасной, тем не менее, редакционной колонке 29 июня 2014 года газета, среди прочего, писала¹:

Достоевский за свою жизнь написал миллионы слов, но однажды сказал, что все, что может подумать или сказать русский, можно выразить одним словом. Это слово, «хвуй», являющееся основой для 500 других слов в одном словаре [Плуцера-Сарно], с завтрашнего дня запрещено публично употреблять в соответствии с одним из пуританских указов Владимира Путина… Века гнета, отчаяния и изобретательного пьянства ушли в мат. Без него Россия остановилась бы без смазки бесчисленных трений повседневной жизни. И все же остановки не будет. Цель Путина состоит не столько в том, чтобы искоренить его, сколько в том, чтобы спрятать его от чужих глаз. Он выступает за новую Россию, построенную на репрессиях. Мы же поднимаем два пальца, чтобы отдать честь русскому мату.

Вот мы и подошли ко второму, после превращения в смазочное междометие, свойству матерного словаря. Матерные слова оказались необыкновенно продуктивными, причем от своего первичного значения — яркого запретного названия полового органа — новообразованным словам придается особая сила и резкость. Мало того, у матерного слова есть и своя аура, которая заставляет носителя языка подзаряжать от нее и самые невинно звучащие слова. Например, слово «звезда» (эрратив «звизда»), легко рифмующееся с одним из слов, запрещенных ныне к употреблению в российских СМИ. Не будет дразнить гусей и вообразим, что от этой «визды» вы образуете глагол «свиздить» в значении украсть. Зачем вообще носителям языка это слово? В студенческие годы, в начале 1970-х я так объяснял семантические тонкости иностранным сокурсникам и сокурсницам: «Понимаешь, если у тебя что-то «украли», «увели» и даже «спёрли», вещь еще можно найти. А если «свиздили», то это навсегда». И так — во всем.

За прошедшие годы русский мат оказался и полезной оружейной смазкой для украинцев, и, если угодно, прицелом-усилителем. Избавившись от исторического холопства «Русской правды» тысячелетней давности и советского колхозного строя, украинцы не только дали самому Путину второе имя. В ходе войны, начавшейся 24 февраля 2022 года, опубликованы сотни перехваченных телефонных разговоров российских военных с членами их семей — женами, матерями, подругами. Что оказалось главным в этих разговорах? Сплошной мат. Точнее, как говорят обычно в таких случаях, «мат-перемат». Тот же самый, каким и украинцы часто сопровождают кадры, снятые ими в разрушенных войной городах и селах Украины. Но кроме общей для тех и других брани, украинцы еще и задают направление русскому кораблю под говорящим названием «Москва».

Известно, что руководство РФ и российских армии и флота суеверно. Так, флагман Черноморского флота крейсер «Москва» имел у себя на борту церковную реликвию — фрагмент деревянного креста, того самого креста, на котором, согласно христианской легенде, был распят Иисус. Каково же было разочарование верующих и прокуратуры, когда те узнали, что украинские ракеты «Нептун» потопили крейсер вскоре после того, как пограничник с острова «Змеиный» послал «русский корабль» по матушке, или по адресу, хорошо известному как русским, так и украинцам.

Как же вышло, что формула украинского солдата оказалась более эффективной, чем заклинания священнослужителя во время церемонии закрепления фрагмента креста на боевом корабле? Как получилось, что в устах украинцев эти матерные слова приобрели ту перформативность, которую утратили русские солдаты?

Российская армия может иметь перед украинской численный перевес. Но, подобно грекам в битве при Саламине с персами, украинцы отбиваются сейчас, как свободные люди от смердов, от обельных холопов русского царя. Как реинкарнацию Ксеркса украинцы заклеймили этого царя публичным матерным словом. Сейчас, когда два сообщества, равноправно пользующиеся русским матом, столкнулись на поле боя, мы с полным правом можем вспомнить о временах Киевской Руси и общем корне обоих языков, которые ныне разошлись дальше, чем когда бы то ни было в своей истории.

Экскурс в 1 июня 2014 года: Что объединяет запрет на мат и запрет на курение#

Сегодня, первого июня 2014 года, в правовом поле России встретились два запрета.

Оба они — духовного свойства. По одному закону, отныне строго-настрого запрещено употреблять в СМИ несколько матерных слов. По другому закону, отныне строго-настрого запрещено курение в общественных местах.

Если бы эти законы вступали в силу в разное время, мы, может быть, и не задумались бы о сходстве обеих субстанций — того богатого духовного смысла, который вкладывают люди в курение табака и употребление крепких выражений.

Давайте вместе понюхаем этот дым. Что это за действия?

Главное, конечно, состоит в том, что эти действия — социальные. Иначе говоря, они нужны людям для общения. Покурить выходят, чтобы вместе попеть-потрындеть. Почему так вышло, мы сейчас разбирать не будем. Но это простой медицинский факт — даже для такого агрессивного противника курения, каким до сегодняшнего дня был ваш покорный слуга.

Второе сходство. Курение и употребление крепких выражений для описания действительности и разгребания ее очевидных нечистот затягивают, вызывают привыкание. И понятно, почему: государства, которые гребут миллиардами налоги с курильщиков, требуют писать на пачках сигарет странные угрозы (вроде какого-нибудь «Курящие кончают раком!»), хотя им следовало бы на государственных казначейских билетах печатать красными буквами — «Внимание! Купюра скоммунизжена и попадает к тебе, временный пользователь, уже немного обесцененной!»

Третье свойство. Оба действия — курение и сквернословие — мешают другим полезным начинаниям человека. Отвлекают от трезвого спокойного анализа обстановки, приостанавливают рабочие процессы, требуют для утоления желания все больше денег. Последствия курения, очевидно, легко сравнить с последствиями злоупотребления матерным языком. Глядь — у тебя легкие черны, а там и до карачуна недалеко. Глядь — а у тебя эвфуизмы зашевелились. Еж мою мышь, ёлки-моталки, ёксель-моксель, ёшкин кот! Гидрит и ангидрит, как пел Владимир Высоцкий.

Субъективно полегчало, объективно похужело. Вопрос, однако, брошен так и не изученным. И с 1 июня 2014 года — кто же нам теперь поможет разобраться, если мы не можем теперь друг другу публично пожаловаться да показаться?

Невидимая хвойная шишка политики говорит примерно так: «Граждане, да чешитесь вы конём!»

«Курите где хотите, лишь бы вас никто не видел!»

«Материтесь где хотите, лишь бы вас никто не слышал!»

Много лет назад, когда братья Стругацкие были страшно популярны примерно в тех же, с поправкой на время, кругах, что теперь читают Виктора Пелевина, я с этим своим временем был не в ладах, и почти никаких сочинений Стругацких осилить не мог: они мне казались схематичными, картина мира в них — упрощенной, диалоги — вымученными. По-русски это называется переснобировать. А сейчас вот читаю некоторые вещи с большим удовольствием, потому что они хорошо объясняют и то время, в которое уже не вернуться, и то, из которого пока еще не видно разумного выхода.

«Мы любим и ценим этих простых, грубых ребят, нашу серую боевую скотину. Они нам нужны, — говорит герой романа „Трудно быть богом“, засланный в Арканар, — ведь отныне простолюдин должен держать язык за зубами, если не хочет вывешивать его на виселице! Язык простолюдина должен знать свое место. Бог дал простолюдину язык вовсе не для разглагольствований, а для лизания сапог своего господина, каковой господин положен простолюдину от века… А если язык простолюдина лижет не тот сапог, — громко говорил герой Стругацких, — то язык этот надлежит удалить напрочь, ибо сказано: „Язык твой — враг мой“… Но брань под окнами продолжалась с прежней силой. До чего же могучий язык! Энтропия невероятная».

Как же так? Почему объективно разумные ограничения вызывают такое отторжение?

И даже объективные показатели сокращения, например, числа курильщиков, не вселяют особой радости даже тем, кто и сам не курит, и других уговаривает не курить?

Неужели потому, что сдает выдержка и выучка даже тех, кто прошёл солидную советскую подготовку? Давайте еще послушаем Стругацких: «На Земле мы здоровые, уверенные ребята, прошедшие психологическое кондиционирование и готовые ко всему. У нас отличные нервы: мы умеем не отворачиваться, когда избивают и казнят. У нас неслыханная выдержка: мы способны выдерживать излияния безнадежнейших кретинов. Мы забыли брезгливость, нас устраивает посуда, которую по обычаю дают вылизывать собакам и затем для красоты протирают грязным подолом. Мы великие имперсонаторы, даже во сне мы не говорим на языках Земли. У нас безотказное оружие — базисная теория феодализма, разработанная в тиши кабинетов и лабораторий, на пыльных раскопах, в солидных дискуссиях…»

Осени и зимы с 1969 до 1971 года я часто бывал в курилке Ленинской библиотеки, где читали тогда короткие и смачные лекции разные замечательные люди. Одну такую лекцию я вспоминаю до сих пор. Ее прочитал Александр Моисеевич Пятигорский. Официально это была, конечно, и не лекция вовсе, а просто длинный разговор, растянувшийся, наверное, на целую неделю. В нем участвовали разные замечательные люди. Виктор Камянов, Лев Антопольский, вставлявшие сквозь сигаретку словечко или два. А Пятигорский говорил о Максиме Горьком. Матерных слов, кстати, не употреблял вовсе. Но классика советской литературы все-таки обижал. Пятигорский объявил Горького воплощением дьявола в русской культуре. Вот, говорит, в XIX веке были всякие — и попы, и безбожники, но ненавистников рода человеческого было совсем мало. А тут, говорит, появился. И в романе «Жизнь Клима Самгина» подвёл жирную черту под всем бесхребетным гуманизмом русской литературы. Даже Достоевского переплюнул «историей пустой души». И Карла Шмитта переплюнул с его теорией врага. Потому что Максим Горький прямо продиктовал тогда основную линию: «Если враг не сдается, его уничтожают». Смешно, что под этим писательским лозунгом и работала вся советская карательно-воспитательная машина.

Рассказ Пятигорского о Горьком я вспомнил и сегодня, когда прочитал у Стругацких: «Колодцы гуманизма в наших душах, казавшиеся на земле бездонными, иссякают с пугающей быстротой».

Древние ближневосточные цивилизации, на неуютной северной окраине которых мы живем, требовали от своих граждан строго по расписанию дважды в году — весной и осенью — забывать о рутине, спускать с чердаков громадные изображения мужского полового члена, огромной толстой хвойной шишки, и носить их по улицам, выпрашивая у богов хорошего урожая или благодаря богов за уже оказанную поддержку. Возжигались факелы, пелись скабрёзные частушки, которые в этот день приобретали буквальное значение.

“Дай нам фруктус с борозды,
борозды-зды-зды!
Вот он, фруктус с борозды,
— за труды!”

Оказалось, что у людей не получается договориться. Они не соблюдают договоренностей, курят что попало и где попало, матерятся при детях, друг дружке житья не дают.

Как же с ним договариваться, с обществом этим? Таким хамоватым, таким вонючим, таким не построенным? Как бы приостановить его неотвратимое разложение?

И тогда хорошая, субъективно добрая и мечтательно-умная, прямо-таки елдовая, как сказал бы Чехов, шишка принимает мудрое, здоровое решение. А не придать ли нам духовной жизни наших подданных морально здоровое и политически правильное направление? Не закрыть ли нам задним числом курилку Ленинской библиотеки?

Чтобы здоровье физическое соединилось, наконец, с чеканным пунктом из советской характеристики: «Политически грамотен, морально устойчив».

И тогда братья Стругацкие, может быть, не поехали бы в 1963 году в Донецк, Луганск или Славянск.

«Эта неотвратимость чувствовалась по всем. И в том, что штурмовики, которые еще совсем недавно трусливо жались к казармам, теперь с топорами наголо свободно разгуливают прямо посередине улиц, где раньше разрешалось ходить только благородным донам. И в том, что исчезли из города уличные певцы, рассказчики, плясуны, акробаты. И в том, что горожане перестали распевать куплеты политического содержания, стали очень серьезными и совершенно точно знали, что необходимо для блага государства. И в том, что внезапно и необъяснимо был закрыт порт. И в том, что были разгромлены и сожжены „возмущенным народом“ все лавочки, торгующие раритетами, — единственные места в королевстве, где можно было купить или взять на время книги и рукописи на всех языках Империи и на древних, ныне мертвых, языках аборигенов Запроливья. И в том, что украшение города, сверкающая башня астрологической обсерватории, торчала теперь в синем небе черным гнилым зубом, спаленная „случайным пожаром“…

…У причалов поигрывали ржавыми мясницкими топорами серые штурмовики — поплевывали, нагло и злорадно поглядывая на толпу. На арестованных кораблях группами по пять-шесть человек сидели на корточках ширококостные, меднокожие люди в шкурах шерстью наружу и медных колпаках — наемники-варвары, никудышные в рукопашном бою, но страшные вот так, на расстоянии, своими длиннющими духовыми трубками, стреляющими отравленной колючкой. А за лесом мачт, на открытом рейде чернели в мертвом штиле длинные боевые галеры королевского флота. Время от времени они испускали красные огненно-дымные струи, воспламеняющие море, — жгли нефть для устрашения…»

Очень, очень нужно Арканару новое, не курящее и не матерящееся племя. Вот почему 1 июня 2014 года, в Международный день защиты детей, и в России вступил в силу закон, запрещающий курильщикам сплевывать в прямом эфире или в записи, приговаривать по привычке «пшёл в пах» или «носи пелотку без звезды, отдав правления бразды».

Вот все эти ужасы, чтобы не заставляли наше славное вертикальное кайло омрачать свое хвойное чело.

А кому захотелось затянуться, воскурите фимиам.

1.6.2014

гчг

DOI: 10.55167/9cb65b0e5dcd