Заметки об Эросе и Танатосе руин#

Александр Гунин

DOI 10.55167/e6ca130d3a53

Всё и вся стремится себя явить — проявить в конечную, плотную инстанцию, в то, что доступно нашим органам чувств. Как и эйдосу красоты, гармонии, небесным царствам, так и обратному — Аиду, Танатосу, хтоническим силам.

Если определить традиционную европейскую архитектуру как манифестацию платоновского Эроса, то руины являют собой Танатос, искажение гармонии. Строения, лишившись жизни, становятся местом прямого влияния сил Аида: тёмная эстетика захватывает обезжизненное пространство, проявляя себя посредством своих знаков и символов.

Но руины руинам рознь. По-разному являет себя Аид. По-разному формируется отношение к руинам.

Романтизм#

В древнеанглийском языке есть слово, сполна отражающее, объясняющее островную цивилизацию: dustdceawung — размышления о пыли. Образ англосаксонской души заключен в семантике dustdceawun». На древнеанглийском сохранилось шесть столпов-поэм, вдохновленные видениями разложения, увядания, заброшенности, отчаяния. Одна из элегий — «Руины». Конструкция представленная пятьюдесятью строками отражает её топографический нарратив — руины города. Некогда надежные и высокие стены, величественные дома — работа enta geweorc — гигантов (нередко встречающаяся фраза в англосаксонской поэзии, дань расе великанов, некогда населяющих остров). Теперь же всё разрушено: обвалены стены, лишайниково-серые камни, гниющие крыши домов.

Процесс разрушения, плач по-своему красивы. Танатос является, можно сказать, в предромантической форме.

Эта кладка чудесна; судьбы сломали его,
тротуары двора были разбиты; работа гигантов загнивает.
Обрушены крыши, руины башни,
разорены морозные ворота с наледью на цементе,
сколы крыш рвутся, рушатся,
подорваны старостью. В руках у земли есть
могучие строители, погибшие и павшие,
в крепкой хватке земли, пока не уйдут сотни поколений
людей. Часто эта стена,
лишайниково-серая и окрашенная в красный цвет,
переживала одно царствование за другим,
оставалась стоять под бурей; рухнули высокие широкие ворота.

Окончательно романтизировал руины Вордсворт элегией «Тинтернское аббатство». Закрепив новое прочтение руин у предромантических писателей Уильяма Гилпина, Анны Радклифф. В своих путевых заметках dustdceawung они модулировали эросом.

Безусловно, в данном случае эстетизация руин связана с меланхолией — подавлением воли при ясности ума (согласно Роберту Бёртану). Театр мира переезжает с привычной сцены в анатомический театр — препарационную. Меланхолия зацикливает человека на себе самом — скальпели и пинцеты начинают резать и ковыряться в собственном трупе, в собственном страдании. И открывающиеся тайны — это тайны как своей собственной смерти, так и смерти вокруг.

Идеология «закона развалин»#

Особое, патриотическое отношение к умиранию зданий пытался реализовать немецкий архитектор Альберт Шпеер, сформулировав «теорию ценности развалин». Теория сводилась к тому, чтобы вырвать разрушение современных зданий из их сугубо отвратительного, хтонического проявления: «…я проходил мимо этого хаоса из разрушенных железобетонных конструкций; арматура торчала наружу и уже начала ржаветь». Героическое воодушевление от руин Шпеер видел в «использовании особых материалов, а также учёт их особых статических свойств должны позволить создать такие сооружения, руины которых через века или (как мы рассчитывали) через тысячелетия примерно соответствовали бы римским образцам».

Зоны#

Если руины XVIII и XIX веков связаны в восприятии с меланхолией, романтизмом, то руины XX и XXI веков — с уродством, фрагментарностью, разрушением, авангардом, футуризмом. Танатос в самой своей отвратительной форме захватывает покинутое пространство, не церемонясь являет себя в инфернальных символах, знаках. «Мы хотим истребить музеи, библиотеки… Пусть же придут поджигатели с почерневшими пальцами!.. Вот они! Вот они! Подожгите же полки библиотек!.. Возьмитесь за лопаты и молоты! Сройте основания славных городов!» (Манифест о футуризме, 1909).

Современная архитектура — порождение не эроса. Нарочитый уход от классического использований множественных симметрий, неровность оконных рядов и декоративных элементов, странные геометрические формы, уничтожение привычного символизма эйдоса обнаруживает фрагментарный символизм Аида. Если умирание классической архитектуры гармонизируемое космическими, горними ритмами усложняет захват пространства нижними мирами, то умирание современной, уже мёртвой архитектуры мгновенно оккупируется силами антигармонии, ужаса — создавая особые зоны, порталы, становясь трансляторами хтонической энергии.

DOI: 10.55167/e6ca130d3a53