Внутренние руины#

Валерия Чиж

DOI 10.55167/060574f0a562

Стать миром внутри себя, вестником ушедшей эпохи, музеем собственной истории. Уникальные задачи, с которыми, на мой взгляд, может справиться лишь одна архитектурная форма — руины. Природа руин созерцательная, осмысляющая, дарующая возможность заземлиться и побыть наедине со временем. Мне близка позиция Бёрка, который видит удовольствие от созерцания руин важным звеном мироздания. Руины приглашают изучить историю, временные пласты и изменения архитектурной формы. На ступенях амфитеатра античного Иераполиса сложно не ощутить себя частью древнеримской культуры, а в Ружанском дворце не представлять светские вечера Сапег в Беларуси. Вместе с тем руины — это противостояние силы духа силе природы и великого Хроноса. И в этом противостоянии человек также может познать себя, своё место в мире. Понять и принять, что антропоцентричность — шаткая вещь, ведь есть вещи и смыслы сильнее человека в сотни раз.

Я всегда была сторонницей сохранения руин как части культурного наследия. Выступала за бережное отношение и в определённых случаях за новаторские эксперименты в использовании и переосмыслении пространства руин. Но сейчас в силу всех событий переломного XXI века вопрос руин не кажется мне таким однозначным. Позиция Георга Зиммеля, которую раньше разделяла, теперь не кажется абсолютной истиной. Мир полон послевоенных руин. Разрушенный восток, омытые слезами и кровью территории за пределами Багдада, наполненные болью от насилия беларусские площади, опустевшие от политической эмиграции города (я бы назвала это «моральными руинами») и уничтоженные войной украинские города и сёла.

В переписке двух поэтов «Вильнюс как форма духовной жизни» Томас Венцлова вспоминает послевоенный разрушенный Вильнюс: «В самый первый день после школы я заблудился в руинах; это мучительное беспомощное блуждание в поисках дома, которое продолжалось добрых четыре часа (некого было спросить, потому что людей я встречал немного, к тому же никто не говорил по-литовски), стало для меня чем-то вроде личного символа». Блуждание в руинах. Сколько людей сейчас даже не узнáют собственные дома после долгого блуждания? Сколько детей никогда не найдут свои сады, школы и дорогу домой? Потому что степень разрушения не оставляет тебе никаких опознавательных знаков. Всё это боль колоссальной величины, которую нельзя (или слишком тяжело) прожить, как мне кажется. Здесь руины теряют свою эстетическую ценность. И я не вижу для них будущего.

Выход мне видится в сочетании руин такого типа с искусством и интерактивностью, в создании большого арт-объекта. Сам по себе разрушенный дом посреди города вызывает внутреннее разрушение смотрящего. Руина дома, которая может рассказать о себе, своих жителях и пригласить осмыслить боль — совершенно другой контекст. Руинам нашего времени предстоит стать лекарством, которое будет давать людям с опытом утраты родного новые смыслы и понимание, что ты в этом не один. И самое важное — искать выход из состояния руин вместе с такими же людьми, которые пережили «руинирование».

DOI: 10.55167/060574f0a562