Это мы, беженцы#

Валерий Панюшкин

DOI 10.55167/ececc503bce5

Моему другу Мустафе Найему, который посоветовал мне написать эту книгу. Моей жене Ольге Павловой, которая собрала для этой книги персонажей. Моему отцу Валерию Панюшкину, который вряд ли эту книгу прочтет.

Мой отец — за войну. Среди моря общественных бед, которые моя страна обрушила на Украину и весь мир, включая собственное население, есть и моя личная беда. Мой папа, старик восьмидесяти двух лет, — за войну.

Он хороший человек, я люблю его. Он учил меня кататься на велосипеде, управлять байдаркой, работать пилой, стамеской и рубанком. Он чудесный мастер, всю жизнь делавший макеты для театров и выставочных залов. Он любим моими детьми, играет с ними и ремонтирует им поломанные игрушки. Он всю жизнь нежно любил мою мать и трогательно ухаживал за ней два года, пока мама умирала от рака мозга.

А теперь он поддерживает войну, и мы почти не разговариваем. Я только спрашиваю, вовремя ли он принял лекарства.

Когда мама умерла десять лет назад, отец так горевал, что заперся в своей комнате и выходил только, чтобы поесть и справить нужду. Он выходил редко, не чаще двух раз в день. А там в комнате он проводил время наедине с телевизором.

Я работал журналистом на телеканале «Дождь», который теперь в России закрыт, выступал на радио «Эхо Москвы», которое теперь тоже закрыто, писал для «Новой газеты», которая теперь перестала выходить. Я говорил отцу, что не стоит забивать себе мозг той злобной белибердой, которую несут официальные телевизионные каналы. Но он отвечал, что практически не смотрит по телевизору новостей и политических ток-шоу, а смотрит в основном футбол или программы о животных.

Думаю, это была неправда. Папа плохо спал, телевизор в его комнате почти не выключался. Полагаю, что кроме результатов футбольных матчей и подробностей из жизни китов и пингвинов телевизор еще день и ночь твердил моему папе про злобных нацистов, которые пришли к власти в Украине, про ненасытное НАТО, которое все туже окружает Россию своими военными базами, про транснациональные компании, которые скупили всю российскую нефть, про доллар, который не дает рублю стать мировой валютой, про журналистов-предателей (я был одним из них), которые клевещут на президента Путина и его политику по возвращению России в статус великой державы, — вот про все это.

Несколько месяцев спустя после маминой смерти, когда боль утраты притупилась, отец стал выходить из комнаты, приезжать к нам в гости, принимать нас у себя, играть с внуками и разговаривать со мной. В основном мы беседовали о бытовых мелочах, но то и дело в папиной речи проскальзывали пропагандистские штампы: «давление Запада», «агрессивное НАТО», «чуждые русским ценности», «пятая колонна»…

— Папа, это я пятая колонна!

— Да какая ты пятая колонна, ты просто дурачок, — парировал отец, пренебрегая тем фактом, что сын — известный журналист и писатель, предмет отцовской гордости. Смеялся, как будто переводя назревавшую ссору в шутку.

Мне казалось, что, произнося эти пропагандистские штампы, отец как будто испытывал меня: не соглашусь ли я разбавить свои оппозиционные взгляды разумным конформизмом. Я не соглашался, и отец отступал на заранее подготовленные позиции добряка-дедушки, которому ни до каких политических взглядов нет дела, а занят он исключительно починкой сломанного автомобильчика для младшего внука.

Так мы и жили до 24 февраля 2022 года, когда началась война.

Первую неделю мы вообще о войне не разговаривали, будто надеясь, что она просто прекратится, как дурной сон. Потом я принялся писать эту книгу о беженцах и, возвращаясь из своих поездок, приходил к отцу и рассказывал. Очень осторожно, только человеческие истории, никаких политических выводов. Про людей, которые потеряли дом, про старушку, которая бежала из Мариуполя в кузове рефрижератора, про мальчика, у которого на войне погиб брат. Отец слушал, сочувствовал моим героям, но настойчиво приводил в ответ пропагандистские аргументы: «Да, но разве не вели украинцы войну на Донбассе восемь лет?», «Да, но разве НАТО не окружало Россию военными базами?», «Да, но разве Запад не навязывал чуждые русским ценности?» Так он говорил, а я продолжал рассказывать. Я надеялся тронуть его человеческими историями несчастий, рассеять постепенно морок пропаганды, в котором он живет.

Потом случилась Буча. Я встретился с беженкой из этого городка, где за время российской оккупации погибло более четырехсот мирных жителей, и записал ее рассказ. Но стоило только мне начать пересказывать отцу слова этой женщины, как он вскочил и сорвался на крик. Он не кричал на меня так никогда в жизни, ни разу за мои пятьдесят два года:

— Как ты смеешь! Как у тебя хватает совести говорить такое! Как ты мог хотя бы подумать, что русский солдат способен убивать детей и женщин!

Он кричал, и я боялся, что вот прямо сейчас он упадет и умрет от разрыва сердца. И тут я догадался — он все понимает. Человек, который не понимает или заморочен ложью, склонен все-таки, особенно в разговорах с близкими, задавать вопросы, интересоваться, сомневаться. А мой отец кричал на последнем пределе отчаяния. Так поступают люди, которые понимают ужасную реальность, но не могут принять ее, потому что принятие страшнее смерти.

Мы — агрессоры, это реальность. Но если мы агрессоры, то что делать восьмидесятидвухлетнему старику, которого воспитывали и который сам воспитывал своих детей на подвигах героев Второй мировой войны, людей, шедших на смерть, чтобы остановить агрессора? Что значит пойти на смерть, чтобы остановить агрессора, если агрессоры — это мы? Это значит — совершить самоубийство.

Мой отец кричал, трясся и ронял вокруг себя предметы, потому что все понимал, но не мог принять реальность, ибо принятие реальности означало бы либо немедленную его смерть, либо тотальное разрушение его личности, всех его ценностей, всех его нравственных установок.

Я сидел и молчал. И думал: «Господи, он все понимает, Господи». Потом я встал, оделся и ушел, оставив старика в одиночестве. С тех пор мы только перезваниваемся и разговариваем исключительно о том, вовремя ли он принял лекарства. 

Но я больше не думаю, что отец не понимает происходящих событий. Я вообще перестал думать, будто россияне, поддерживающие войну, одурманены пропагандой. Одурманены, конечно, но дело не в этом. В большинстве своем они все понимают. Дело только в том, что до сих пор никто в России не изобрел ни одного разумного действия, которое можно предпринять вслед за осознанием той реальности, что мы агрессоры. Уличные протесты — не предлагать. В тоталитарной стране выходить на митинг протеста — это все равно что биться лбом о каменную стену, мы пробовали. 

А принять ту реальность, что мы агрессоры — невероятно тяжело. За этим принятием не следует ни одного разумного действия, кроме самоубийства. Меня от самоубийства в первые месяцы войны удерживало только дело, которое я сам себе в отчаянии назначил, — написать эту книгу о беженцах.

Глава 1. Час волка#

«В результате ударов российских Вооруженных Сил выведены из строя 83 наземных объекта военной инфраструктуры Украины. С начала проведения специальной военной операции сбиты два Су-27, два Су-24, один вертолет и четыре ударных беспилотных летательных аппарата „Байрактар ТБ-2" Вооруженных Сил Украины. Все поставленные перед группировками войск Вооруженных Сил на день задачи выполнены успешно, в частности обеспечен выход российских войск к городу Херсону».

Официальный представитель Минобороны РФ Игорь Конашенков, 24.02.2022

Войны начинаются перед рассветом. В любом военном училище курсантам рассказывают, что самый конец ночи, «волчий час» — лучшее время, чтобы нападать, снимать часовых, переходить границу, бомбить военные объекты. Биологически люди так устроены, что именно перед рассветом крепче всего спят, и даже те, кто спать не должен, — дежурные, стражники, пограничники — наименее способны концентрироваться. Этому учат курсантов, и когда курсанты становятся генералами, они раз за разом начинают войны перед рассветом.

Военные не очень чувствительные люди, их не беспокоят исторические совпадения и поэтические рифмы. Они, наверное, слышали в исполнении Марка Бернеса или Гарика Сукачева: «…ровно в четыре часа Киев бомбили, нам объявили, что началася война». Слышали, но не чувствуют, что теперь эта знаменитая песня — не про Германию, которая напала на Советский Союз в пятом часу утра 22 июня 1941 года, а про Россию, которая напала на Украину в пятом часу утра 24 февраля 2022-го. Министр иностранных дел Латвии Эдгар Ринкевич так и напишет в своем твиттере: «Россияне, это теперь про вас».

Время перед рассветом. Час волка. Украина спит. Взрыв!

Виктория Светлич, менеджер компании Nokia, просыпается от взрыва в Киеве, в больнице. Она там с дочкой, дочке пятнадцать лет, ей только что сделали операцию, вставили в ногу титановую конструкцию, девочка ходит на костылях. Дверь в палату открывается, на пороге врач. Он говорит: «Война. Мы переводим всех тяжелых больных в подвал, а всех выздоравливающих выписываем. Идите домой». Как идти домой на костылях по городу, на который падают бомбы?

Юлия Лейтес тоже просыпается в Киеве, но в прекрасной квартире возле оперного театра. Юлия психолог и феминистка. Долго работала в Москве, замужем за гражданином России. Недавно вернулась в родной Киев, не в силах терпеть «смутно определяемое, но разлитое в московском воздухе чувство несвободы», — так она говорит. На десять утра у Юлии назначена фотосессия для проекта о механизмах насилия. Должны снимать сломанные цветы, отходы цветочных магазинов, кое-как склеенные скотчем в подобие живых цветов и символизирующие женщин, перенесших насилие. И вот оно насилие, за окном.

Елена Чепурная, медсестра, просыпается от взрывов и воя сирен противовоздушной обороны в Чернигове. Подходит к окну и видит, как соседи без разбора, не пакуя в сумки и чемоданы, бросают вещи в багажники машин.

Владимир Павленко, торговец жалюзи и шторами, просыпается от взрывов в Одессе. В спальню входит семилетняя дочь Владимира: «Папа, мне страшно». Что можно сделать? Обнять, взять на руки. Что еще можно сделать?

Виктор Н., кинопродюсер, просыпается от взрывов на окраине Киева, открывает Фейсбук, а там вся лента забита словами «война», «ракеты», «обстрелы». Сам Виктор обстрелов не видит, только слышит грохот в отдалении.

Алена Ключка, работница администрации поселка Циркуны под Харьковом, просыпается от взрывов и говорит мужу:

— Андрей, война!

— Не может быть, спи, — отвечает муж, поворачивается на другой бок и засыпает.

Оксана К., домохозяйка в тех же Циркунах, просыпается от взрывов, думает, что кто-то пускает на улице невиданные фейерверки, и одевается, чтобы пойти смотреть.

— Куда ты? — останавливает Оксану муж, владелец маленькой мастерской, где делают массажные столы. — Стой! Война началась! Собирай детей.

Оксана мечется по дому, собирает вещи, поднимает заспанных детей, мальчиков трех и пяти лет, кормит наскоро, одевает их, одевается сама. И вот они стоят с детьми на руках и с чемоданами, но не знают, куда идти. У них есть машина, но бензина километров на сто и неизвестно, куда ехать. Можно ли ехать на запад? Не попадешь ли в самую мясорубку боя за харьковскую окружную дорогу, который в поселке Циркуны слышно — Харьков всего в паре километров? Оксана выглядывает на улицу, а там — русские танки. Остается вернуться в дом, раздеть детей и ждать непонятно чего.

Там же в Циркунах Любовь Александровна и Николай Петрович, старики, пенсионеры, просыпаются от грохота и звона. Накануне к ним приехал внук с женой и правнучкой четырнадцати лет. Сегодня у правнучки день рождения, его-то и собирались праздновать с прабабушкой и прадедушкой. А грохот и звон — от того, что снаряд упал прямо в огород и разлетелись в мелкие осколки две большие стеклянные теплицы. Весь двор завален теперь битым стеклом, и, когда взойдет солнце, земля будет сверкать, как реклама Swarovski.

Только Алла Ачасова спит. Харьковчанка, ученый-почвовед. Несмотря на грохот разрывов за окном, она спит, и снится ей сон. Рассказывая мне его, Алла смущается — несерьезно как-то, но беженцы почему-то любят рассказывать свои сны военного времени и многие верят, что сны их были вещие.

Во сне Алла плывет по мрачному и холодному морю на маленькой льдине, льдина вот-вот растает и расколется, и тогда — смерть. Управлять льдиной Алла никак не может, но течение и ветер гонят льдину к острову, обрывающемуся в море отвесными скалами. Вылезти на скалы Алла не может. Льдина плывет вдоль скал, скалы неприступны, и нет никакой надежды. Тревожный, мучительный сон, но вдруг Алла видит вмурованный прямо в скалы замок или костел, или как это правильно назвать? Изжелта-черная стена, башня, широкие ворота, обрамленные тяжелыми колоннами. В своем сне Алла шагает со льдины в ворота и идет по дороге, мощенной светлым камнем, а внутри — сад, накрытые столы, приветливые люди… одним словом, спасение. На этом Алла просыпается, и явь оказывается кошмарнее сна.

Заявление на отпуск#

Что делают люди, проснувшись утром под обстрелом? Трудно поверить, но они идут на работу. Многие производства так устроены, что их невозможно остановить. Нельзя остановить доменную печь, например. Авиадиспетчеры, даже если началась война, не могут покинуть работу, пока не проводят из вверенного им неба последний гражданский самолет. Врачи… В киевской больнице Охматдет (Охрана материнства и детства) лежит пятнадцатилетняя девочка Катя, у Кати острый лимфобластный лейкоз, рак крови, ее готовят к трансплантации костного мозга. Уже неделю Катин пораженный болезнью костный мозг намеренно убивают ядовитыми лекарствами, чтобы на его место пересадить стволовые клетки Катиной родной сестры. Если сейчас отменить трансплантацию, Катя просто умрет. Поэтому, несмотря на обстрелы, врачи Охматдета идут на работу и доводят трансплантацию до конца. 

Но на работу идут и те, от кого не зависят ни человеческие жизни, ни функционирование систем жизнеобеспечения, ни даже какой-нибудь требующий постоянного внимания механизм.

Торговец шторами Владимир Павленко в Одессе загружает в машину образцы своих товаров и к одиннадцати утра, как и было договорено накануне, едет к клиентке. В центре города на Дерибасовской уже громоздят противотанковые ежи. В опорных пунктах Территориальной обороны уже записывают добровольцев и раздают гражданским людям оружие. Русские военные корабли уже видны на рейде невооруженным взглядом. Русские военные самолеты летят над головой. А Владимир приезжает к клиентке и раскладывает перед нею на столе свои «солнцезащитные системы».

— Вы правда думаете, что сейчас время выбирать жалюзи? — спрашивает женщина. — Того и гляди сами окна повышибает.

— Я не знаю, — отвечает Владимир. — Но мы же договаривались вчера.

Так он отвечает, и еще некоторое время они с клиенткой рассматривают образцы штор и обсуждают, как лучше украсить окна в городе, в котором от окон теперь лучше вообще держаться подальше.

Люди просто не могут поверить, что их жизнь разрушена. Продолжают рефлекторно совершать привычные действия, как утопающий пытается сделать вдох под водой.

Юлия Лейтес некоторое время настаивает, что съемку поломанных цветов нельзя отменять, а когда фотографы, осветители, продюсер и владелец студии все же отказываются, Юлия надевает наушники. Очень хорошие наушники с шумоподавлением и любимой музыкой. Надевает и идет прощаться с отцом и бабушкой. Гуляет по центру Киева, ничего не слыша, как будто никакой войны нет.

Кинопродюсер Виктор Н., оставив дома жену и девятилетнюю дочку, едет в офис. Забрать кое-какие документы, уладить дела. Потом, опять же, чтобы уладить дела, едет к партнеру, дом которого расположен неподалеку от аэропорта Гостомель. На эти разъезды уходит целый день до вечера. В доме партнера Виктора застигает комендантский час. Виктор звонит домой предупредить жену, что не придет ночевать сегодня. И все никак не может сообразить, что оставил жену и ребенка одних в штурмуемом городе и что в паре километров от дома, где он ночует, прямо сейчас разворачивается один из самых ожесточенных боев начала этой войны.

Медсестра Елена Чепурная в Чернигове тоже отправляется на работу. Елена работает в простой поликлинике, у нее нет пациентов, что находились бы в процессе трансплантации костного мозга. У Елены вообще сегодня нет пациентов. Только двое стариков откуда-то из загорода, выезжали затемно, про начавшуюся войну ничего не знали, помочь им невозможно, потому что ни одна больница уже не принимает плановых пациентов. Поликлиника пуста, весь персонал распускают по домам, но по коридору в крайнем волнении бегает начальник отдела кадров и пытается как-то законно оформить то обстоятельство, что вот прямо сейчас все врачи, медсестры, санитарки и гардеробщицы уйдут с работы.

— Напишите заявления на отпуск, — тараторит начальник отдела кадров. — Пожалуйста, прежде чем уйти, напишите все заявления на отпуск.

Елена пишет заявление на отпуск и идет домой. Пытается звонить матери и брату, живущим в деревне. Телефоны не отвечают. Пытается звонить дочери в Киев, дочь говорит, что жива и здорова и просит Елену немедленно уезжать на запад. Неподалеку от дома Елены горит разбитый бомбардировками аэродром. Но мост через Десну пока цел. Пару недель спустя его изрешетит российская артиллерия, а потом, чтобы помешать движению российских войск, окончательно разрушит артиллерия украинская. Единственная дорога на запад прервется. Половина зданий в Чернигове будет разрушена бомбардировками и обстрелами. Попадут снаряды и в поликлинику, где работала Елена. Судьба заявлений на отпуск, которые писали все сотрудники, останется неизвестной. Сгорели? Разлетелись от взрыва? Надежно припрятаны в подвале начальником отдела кадров? В любом случае просрочены, и совершенно не ясно, зачем было их писать, расходуя драгоценное время.

Просто люди не могут поверить, что жизнь их разрушена, и продолжают рефлекторно делать привычные дела.

Почвовед Алла Ачасова в Харькове, очнувшись от своего сна про льдину, говорит по телефону с учительницей детей о том, что те сегодня не пойдут в школу. Потом кормит детей и мужа завтраком. Потом одевается поприличней (хоть и остается в домашних тапочках) и принимает участие в зум-конференции об эрозии почв. Алла входит в учрежденную Организацией Объединенных Наций международную группу ученых, занимающихся проблемами глобального потепления. На английском языке 24 февраля 2022 года ученые эти обсуждают связь глобального потепления и эрозии почв. Алла слушает их из Харькова, где в ближайшее время пахать землю будут только реактивные снаряды, а главной причиной эрозии почв будет движение танковых колонн. Алла слушает и даже вставляет какие-то реплики, пока соседка не барабанит в дверь:

— Алла, ты что там сидишь? Бой на окружной дороге! Вставай, побегли в подвал.

Они бегут. Харьковская окружная дорога, за которую много дней будут идти ожесточенные бои, видна из окон Аллиного многоэтажного дома.

Горький язык#

В первые же часы войны на телефон Алле начинают приходить сообщения, рассылаемые местными властями: «воздушная тревога, спуститесь в бомбоубежище», «не выходите на улицу, в городе идут зачистки», ссылки на карту бомбоубежищ. Подвал Аллиного дома обозначен на карте как бомбоубежище и подвал соседнего дома тоже. Но в этих подвалах вода. Не просто сыро, а воды по колено. Еще в качестве бомбоубежищ обозначены станции метро, но ближайшая к дому Аллы конечная станция Алексеевской линии новая, неглубокая, да к тому же идти до нее пятнадцать минут под обстрелом. Алла решает остаться дома, только загнать детей в прихожую, подальше от окон.

Младший девятилетний сын вот он. «Давай, быстро иди в прихожую и сядь на пол». А старшего пятнадцатилетнего сына нет. И мужа нет. По квартире из комнаты в комнату ходит только невозмутимая свекровь. Она очень старенькая и ничего не слышит. Для нее война еще не началась. Она спрашивает: «Алла, а чего дети-то не пошли в школу?» В этот момент грохотать за окнами начинает так, что слышит даже глухая. «О Господи, — говорит старушка. — Война?» И, бормоча себе под нос, кажется, молитвы, усаживается в прихожей рядом с внуком. А старшего сына и мужа — нет.

Обстрел длится десять минут, двадцать минут, стены трясутся. Алла листает социальные сети. В соседском чате кто-то пишет, что у него выбило окна, кто-то — что в квартиру влетели и вонзились в стены металлические осколки, похожие на куски резаной арматуры. А кто-то пишет, что во дворе лежит на земле убитый мужчина — придите, опознайте, если кто ищет родственников. А мужа и старшего сына нет. Их телефоны не отвечают. Алла пьет валерьянку, но валерьянка не помогает. Запивает валерьянку коньяком.

Наконец дверь распахивается, и вот они на пороге — старший сын и муж. В руках у них по несколько пятилитровых баклажек питьевой воды. Рискуя жизнью, они ходили за водой, хотя водопровод пока работает. Отопление работает, электричество работает, телефоны работают, интернет работает. Младший сын, не очень обращая внимание на взрывы, сидит и режется в телефоне в «Майнкрафт» или другую какую-то компьютерную игру. Война на улице кажется ему не более реальной, чем война у него в смартфоне. В конце концов, мама ведь тоже в основном из социальных сетей черпает свои сведения о войне. «Мам, что ты так волнуешься?» — говорит младший сын. А старший сын и муж горды — добыли питьевую, бутилированную воду. Это все еще кажется важным, никто еще не может вообразить, что в подвалах Мариуполя люди будут сидеть совсем без воды или пить воду из канализации.

Никаких запасов еды у Аллы нет. Не запасала ничего, старалась не поддаваться паническим предвоенным настроениям. Початый пакет гречки, пшено, рис, макароны, мука, кое-какие консервы — дня на три-четыре, может быть, на неделю. На второй или третий день сидения в прихожей Алла отважится, выйдет на улицу и дойдет, пользуясь затишьем, до ближайшей продуктовой лавки. И купит там единственный продукт, который будет оставаться еще на опустевших полках, — изюм. На третий или четвертый день кое-как налажен будет в городе подвоз хлеба и раздача гуманитарной помощи. Аллин муж будет вставать затемно и, несмотря на воздушную тревогу, по несколько часов мерзнуть в хлебных очередях. Обстрелы не смогут разогнать хлебных очередей.

Аллин старший сын под тем предлогом, что надо помочь отцу добывать продукты, будет сбегать на улицу, ходить по району и пытаться увидеть войну своими глазами. Однажды на улице в опасной близости от него упадет снаряд. Вернувшись домой, мальчик навсегда прекратит эти свои вылазки. В тот же день перейдет с матерью на украинский язык, хотя семья Ачасовых вообще-то русскоязычная. Алла и сама почувствует, что родной ее русский как-то стал горек на вкус — тоже начнет говорить с детьми по-украински.

Алла — русская по национальности, родом из Крыма. Одна из важных для нее групп в социальных сетях — это группа крымских одноклассников: поддерживают связи, пестуют счастливые воспоминания детства. В этой группе крымские одноклассники в первый же день начинают писать Алле, что та не видит реальности: «Россия на вас не напала, Россия защищается, вы сами восемь лет бомбили Донбасс». Или: «Русские войска вас не захватывают, русские войска пришли вас освобождать, ты просто не понимаешь». И Алла читает это, сидя на полу и прижавшись спиной к дрожащей от взрывов стене прихожей.

Второй важный для Аллы чат — это чат приемных родителей. Старший сын у Аллы — приемный. Люди, усыновившие сирот в России, в Украине, в Беларуси, общаются, поддерживают друг друга, делятся опытом, устраивают педагогические семинары или просто праздники. Так вот в день начала войны этот чат единомышленников делится на три части.

Русские приемные родители (не все, конечно, но некоторые) начинают с пеной у рта доказывать украинским, что Россия не нападает, а защищается, что Украина с надеждой ждет своих российских освободителей, что восемь лет украинцы бомбили Донбасс. «Кто бомбил? Я бомбила? — пытается возражать Алла. — Да мы же вместе с тобой вывозили из Донбасса сирот, ты на восток, я на запад». Но нет, не слышат.

Приемные родители из Беларуси осторожно сочувствуют и предлагают Алле бежать с семьей к ним в Минск. От Харькова это ближе, чем Польша. Но предложения их неуверенные. Как позовешь украинских беженцев в Беларусь, если с территории Беларуси заходили в Украину российские войска?

Украинские приемные родители зовут настойчиво. Приезжайте к нам, к нам. К нам в Ивано-Франковск! К нам в Черновцы! К нам в Днепр, — зовет добрая знакомая Майя Баранова, директор днепровского детского дома.

Еда заканчивается, а обстрелы нет. Десять дней на полу в прихожей. Аллин муж практикует какую-то дыхательную гимнастику, успокаивающую нервы, и по ночам ему удается спать. Алла не спит десять суток. И наконец решается — бежать с детьми в Днепр.

Поезд во тьме#

Машины у Аллы нет. Говорят, что с вокзала отправляются какие-то эвакуационные поезда. Но Алла не знает, когда и какие. На самом деле, есть сайт Украинских железных дорог uz-vezemo.com — пассажирские перевозки во время войны. Каждую полночь на этом сайте выкладывается расписание поездов на ближайшие сутки. В день, когда уезжает Алла, поездов с вокзала отправляется одиннадцать — во Львов, в Ивано-Франковск, в Днепр, в Одессу, в Хмельницкий, в Ужгород… Некоторые поезда бесплатные, некоторые платные. Но Алла не находит этого сайта. Почему-то Гугл не показывает его по запросу «эвакуационные поезда из Харькова» и ни по каким похожим запросам не показывает. Соседи советуют просто ехать на вокзал и ждать поезда.

До вокзала Алле пятнадцать километров. Общественный транспорт не работает. Пешком под обстрелами не дойдешь. В соседском чате гуляет список «тридцати героических таксистов» — так и называется: таксисты эти вроде как возят людей по Харькову, хоть и за несусветную цену. Но Алла звонит по этим номерам, и героические таксисты либо не отвечают, либо отказываются ехать за Аллой к самой окружной дороге, где идет бой.

Тогда Алла принимается обзванивать знакомых — не едет ли кто в Днепр на машине, не возьмет ли с собой. На пятом десятке звонков отыскиваются приятели, которые — да, едут, да, есть три места в машине, да, возьмут. Завтра. Когда Алла звонит назавтра, приятели переносят отъезд. Опять на завтра. И еще раз на завтра. И в третий раз на завтра. Когда Алла звонит в четвертый раз, приятели говорят: «Прости, мы уже уехали, мы уже в Кременчуге».

Наконец кто-то из соседей в чатике дает Алле телефон священника Андрея Пинчука — дескать, тот возит беженцев на небольшом автобусе и шофером у него некий Ян, психолог и больничный клоун, в мирное время развлекавший и утешавший детей с онкологическими диагнозами.

Алла звонит. Голос у батюшки усталый и спокойный. На следующее утро священник и больничный клоун заезжают за Аллой и ее детьми. Нельзя только брать вещей, кроме одной небольшой сумки. Автобусик еще час колесит по городу, собирая беженцев, людей набивается под завязку — если бы у каждого был большой баул, все бы не поместились. На выезде из города к автобусу о. Андрея присоединяются еще несколько, да так и едут небольшой колонной до Днепра. А в Днепре…

— Ой, мама, тут трамваи ходят! — восклицает Аллин младший сын.

В Днепре работают магазины и даже аптеки. Сирены воздушной тревоги звучат, жители дисциплинированно направляются в бомбоубежища, но бомбежек нет. Люди передают из уст в уста упорный и обнадеживающий слух, что, поскольку в городе на улице Шолом-Алейхема располагается самая большая в Европе синагога «Золотая Роза», то чуть ли не главный смысл участия миллиардера Романа Абрамовича в переговорах между украинцами и русскими заключается в ее сохранении — поэтому Днепр и не бомбят. Всем хочется в это верить.

Тем не менее днепровские детские дома эвакуируются. Для сирот, многодетных семей и семей с приемными детьми зарезервирован целый эвакуационный поезд. Но приютившая Аллу и ее сыновей подруга, директор одного из детских домов Майя Баранова, не может отправиться в эвакуацию со своими детьми. У Майи тяжело болен муж, он почти не способен двигаться, Майя не может оставить мужа и отдает Алле и ее сыновьям свое место в детском поезде.

Поезд идет в полной темноте. Выключены фары локомотива, не горит свет в окнах. Едут в плацкартных вагонах по трое на полке. Проводники раздают чай и пюре быстрого приготовления, которое, чтобы приготовить, нужно просто залить кипятком. Когда кто-то из детей включает мобильный телефон, чтобы залезть в Тик-ток или поиграть в компьютерную игрушку, проводник бежит через весь вагон, топоча и ругаясь: «Что ты делаешь! Выключи! Выключи! Нас всех разбомбят!»

Костел святого Мартина#

На следующий день ночуют во Львове. Какой-то спортивный зал наскоро переоборудован во временный приют для беженцев. На полу лежат матрасы. Белья или нет, или так много людей спало на этом белье, что Алла всерьез опасается чесотки и вшей. Устраиваясь на этом сомнительном матрасе, Аллин младший сын спрашивает:

— Мама, у Путина есть дети?

— Дети у Путина есть, — отвечает Алла. — У него души нет.

Наутро автобусы везут пассажиров детского поезда к польской границе. Долгая очередь, короткая проверка документов, и вот, стоит только ступить на польскую землю, как на Аллу накатывает волна если не счастья, то радушия. Волонтеры, волонтеры, волонтеры, предлагают кофе, еду, одежду, игрушки, одеяла. Зовут в теплую палатку. Рассказывают, какие и куда отправляются автобусы.

Вскоре весь детский поезд оказывается в приюте для беженцев в маленьком городке Костелец-над-Орлици, и там, разместив детей, Алла идет приготовить какой-нибудь еды на общей кухне. У плиты стоит женщина в мусульманской одежде. Алла здоровается, женщина здоровается в ответ. Не очень-то они и разговаривают, так, дань вежливости, кто да откуда. И вдруг, совершенно не повышая голоса, ровно и как бы даже отстраненно эта женщина в мусульманской одежде принимается рассказывать. Она тоже беженка, да. Но она беженка с 1994 года. Со времен первой чеченской войны так и скитается по приютам и лагерям беженцев, потеряла двоих сыновей и вот что говорит:

— Э-э-э, — говорит эта чеченка, — армии еще ничего, армии воюют друг с другом, бойтесь наемников, наемники воюют с людьми.

Не успевает Алла примерить на себя это двадцативосьмилетнее скитальчество и потерю двоих сыновей, как приходит сообщение от мужа. Оказывается, многие европейские университеты объявили, что готовы принимать к себе на работу ученых из Украины. Оказывается, и почвоведы тоже много где нужны. К сообщению своему муж прилагает довольно длинный список профессоров, готовых к сотрудничеству прямо сейчас. Некоторые фамилии Алла знает по научным работам, и больше всего ей хочется работать в Институте мелиорации и охраны почв в Праге.

Один телефонный звонок и — да, в Праге ее примут. Сотрудник института Ян Машек прямо сейчас, к сожалению, болеет ковидом, но жена Яна Машека готова встретить Аллу с детьми, на первое время поселить в Праге в маминой квартире, а к работе можно приступить уже первого апреля.

— Когда вы будете в Праге? — спрашивает Ян Машек, кашляя в трубку.

Но разве может беженец знать, когда и где он будет? За две с лишним недели, прошедшие с начала войны, Алла разучилась планировать больше чем на пару часов вперед. Когда я буду в Праге? Сейчас пойду узнаю, ходят ли из Костельца в Прагу автобусы. Если ходят, сяду на первый, в котором окажутся места. Или поеду кружным путем. Насколько кружными бывают пути? О, пути бывают очень кружными. Алла и Ян разговаривают, и становится очевидным, что при всем сочувствии чешский ученый не может все же вообразить, насколько зыбким и ненадежным стал мир для беженки из Харькова.

Так или иначе, автобус на Прагу находится, Алла с детьми до Праги добираются, жена Яна Машека встречает ее и селит в маминой квартире. А на следующий день Алла отправляется искать пункт приема беженцев, чтобы оформить документы, получить вспомоществование и определить детей в школу, хотя бы временно.

В Праге — уже весна, трамваи весело звенят, покупатели выходят из магазинов, влюбленные гуляют, держась за руки, старики сидят на лавочках — как же люди не ценят этого своего счастья! Алла шагает по городу, где никогда прежде не бывала, идет по незнакомой улице и вдруг — видит его.

Это он! Ошибка исключена! Алла точно помнит. Перед Аллой возвышается посреди улицы тот самый Спасительный Замок из ее сна. Изжелта-черная стена, башня и широкие ворота, обрамленные тяжелыми колоннами. Предназначенная туристам табличка рядом со спасительным замком гласит, что приснившийся Алле перед самой войной Спасительный Замок называется Костел святого Мартина в стене.

Справедливости ради надо сказать, что пункт приема беженцев располагается не в самом костеле, а неподалеку.

Глава 2. В четырех стенах#

«Российские военнослужащие доставили более 40 тонн гуманитарной помощи для жителей Киевской области. В населенные пункты, взятые под контроль Российской армией, доставили продукты питания и предметы первой необходимости. Помощь включает в себя продукты питания — крупы, мясные и рыбные консервы, кондитерские и хлебобулочные изделия, конфеты и сладости, бутилированную питьевую воду. Весь гуманитарный груз был передан жителям населенных пунктов Киевской области».

Официальный телеграм-канал Министерства обороны России, 13.03.2022

Сделать глупость#

Мирный житель не может подготовиться к военному быту — это абсурд. Гражданские не должны быть на войне. Об этом после первого выстрела начинают талдычить населению всевозможные специалисты. Правительство шлет эсэмэски — бегите. Военные блогеры кричат в Фейсбуке и Ютубе — бегите, бегите! Если вы не военный, не ополченец и не волонтер Красного Креста — бегите! Кроме того, что вы подвергаете опасности себя и своих близких, вы еще и мешаетесь у всех под ногами. Военные не смогут толком стрелять, понимая, что вокруг полно мирных жителей. Ополченцы вынуждены будут спасать вас, вместо того чтобы помогать военным. Волонтеры Красного Креста должны будут возить вам гуманитарную помощь, вместо того чтобы возить медикаменты для раненых. Бегите, глупцы!

Но мало кто бежит в первые дни войны. Вовремя устроить организованную эвакуацию может только та армия, которая нападает, не та, которая обороняется. В километровых пробках на выезде из города стоит ничтожный процент людей, которые должны бежать. В большинстве своем люди остаются и пытаются подготовиться к военному быту. И это абсурд. Военный быт как-то сложится, но не так, как показывают его в кино, и не так, как рассказывала бабушка. В Буче, Гостомеле или Мариуполе люди скупают сахар и гречку, но никто не скупает котелки и походные печурки — никому не приходит в голову, что нечем будет согреться, а еду придется готовить на костре. В попытках устроить военный быт мирные люди непременно совершают глупости.

Юлия Лейтес в своих модных наушниках, подавляющих внешние шумы и услаждающих слух прекрасной музыкой, идет неспешным шагом по родному Киеву, как будто нет никакой войны. Взрывов не слышно, вместо взрывов — музыкальные пассажи. Крещатик еще не перегорожен бетонными блоками и противотанковыми ежами. На Большой Житомирской, по которой Юля решает прогуляться, — да, люди спешно рассовывают чемоданы по автомобилям, но чемоданы Louis Vuitton, а автомобили дорогие и новые, с не разбитыми еще стеклами и не посеченные еще осколками снарядов. Юля прогуливается. Звонит мама:

— Где ты? Быстро иди домой. Сиди дома. Это блицкриг, Путин за пару дней победит. Просто посиди дома какое-то время! Просто посиди дома!

Ах да, война же, вспоминает Юля. Надо бы купить какой-то еды впрок. Заходит в модную булочную и покупает восемь круассанов. Черт побери, восемь круассанов — с шоколадом, с миндалем и с персиковой начинкой, — чтобы переждать войну!

Марина Полищук, сотрудница рекламного агентства в Киеве, казалось бы, ведет себя куда рациональнее, чем Юлия Лейтес. Ранним утром 24 февраля Марина с женихом идут в ближайший большой супермаркет и покупают две большие тележки продуктов первой необходимости. Гречка, рис, сахар, консервы. В супермаркете невиданные толпы народа. Очередь в кассу — минут на сорок. Дети Марины от первого брака, девочки шести и одиннадцати лет — куда же их денешь, не оставишь же одних дома? — не выспались, устали, напуганы, капризничают. Люди раздражаются друг на друга, спорят из-за того, кому должен достаться последний пакет муки, ругаются из-за места в очереди. Но Марина непреклонно выстаивает очередь до конца и приносит домой запас еды на добрый месяц. Мало того, по дороге домой Марина заходит еще и в маленькую продуктовую лавку в своем квартале и договаривается с владелицей, что та будет писать в соседском чате, когда и какие ей завезут продукты.

Вот Марина стоит в подъезде своего многоэтажного дома — и у младшей дочки истерика:

— Мама, нельзя ехать на лифте! Нас учили, когда пожар или война, на лифте ехать нельзя.

Действительно, Марине в телефон приходят сообщения, рассылаемые местными властями и предостерегающие от пользования лифтами во время обстрелов. У детей в школе и в детском садике регулярно проводились уроки безопасности, и там тоже говорили…

— Мама, на лифте нельзя!

А жених уехал на работу, забрать из сейфа документы и деньги. И приходится Марине одной весь этот месячный запас еды тащить пешком на шестнадцатый этаж. Может быть, стоило купить продуктов поменьше?

Дотащив наконец продукты до квартиры, Марина готовит обед себе и детям, раскладывает еду по тарелкам, садится за стол и только тут понимает, что ничего не может есть. Буквально ни одного кусочка не может протолкнуть в горло — реакция организма на стресс. Дети тоже ничего не едят, так они напуганы и взволнованы. Чтобы занять чем-то детей и себя, чтобы унять тревогу, Марина затевает генеральную уборку квартиры: стирает пыль с книг, до которых сто лет не доходили руки, перемывает посуду, стоящую в шкафу и в общем-то чистую.

Из Киева Марина уедет на второй день войны, почти все запасы продуктов бросит дома. Так стоило ли закупать их, тратить драгоценное время беженцев?

Карина Ковальчук — домохозяйка. Маленькая и худенькая. Живет с пятилетним сыном в Оболонском районе Киева. Муж у Карины — певец, уехал на гастроли в Румынию. Без мужа Карина чувствует себя в полной растерянности. К тому же не может спать — как только засыпает, видит кошмарные сны о том, как в квартиру вламываются безжалостные солдаты, и сразу просыпается.

Муж звонит из Румынии каждый час. На второй день войны звонит и говорит, что друзья устроились в подвале соседнего дома, что там у них запасена еда на много дней, что сейчас один из друзей придет за Кариной и их пятилетним сыном. Карина пакует огромный чемодан, который не сможет сама тащить и из которого почти никакие вещи не пригодятся. Друг мужа приходит, берет ребенка на руки, волочет чемодан, они выходят на улицу, воет воздушная тревога. И тут Карина спрашивает своего спасителя, достаточно ли среди их продуктовых запасов вегетарианской еды. Карина вегетарианка. И муж ее вегетарианец. А что, если друзья мужа там в подвале собираются готовить гречку с тушенкой? Нет, нужно зайти в магазин, несмотря на вой сирены, отстоять очередь и купить три последних вегетарианских продукта, которые остались, — сладкие булки, огурцы и помидоры.

Татьяна Б., харьковчанка, домохозяйка, мать троих детей, жена шофера, сидит с детьми в прихожей, боится выходить на улицу за хлебом и решает сама испечь хлеб. Электричества уже нет, интернет появляется время от времени, но газ есть, мука есть, дрожжи есть и вода есть — что еще нужно хорошей поварихе, чтобы испечь хлеб?

Татьяна замешивает тесто, ждет, чтобы поднялось, ставит каравай в духовку, но хлеб не получается у нее впервые в жизни. Хлеб расползается, распадается на твердокаменные комки и отвратительную слизь. Татьяна замешивает тесто снова, и опять тот же результат. А ведь все всегда хвалили Татьянину стряпню. Это магия какая-то. Пекари и кондитеры в кулинарных блогах не устают, конечно, говорить, что хлеб обязательно надо печь в хорошем настроении и с открытым сердцем, но разве кто-нибудь когда-нибудь воспринимал эти их слова иначе как пустую болтовню? Однако же нет, это правда — несчастный человек не может испечь хлеб. Тесто под руками несчастного человека расползается, распадается на комки и слизь. Не стоит и пытаться. Бегите! Не тратьте драгоценное время беженцев на неизбежные глупости, которые любой мирный человек совершает в начале войны. Так?

Не так. Анна Цимельзон, учительница химии из Лондона, волонтерка интернациональной группы «Рубикус», которая помогает беженцам искать пути побега, поезда, автобусы, пункты размещения, жилье и что еще может пригодиться, — так вот Анна Цимельзон считает, что глупости, совершаемые мирными людьми в первые дни войны, священны.

Бабушка Анны в июне 1941 года бежала от немецких фашистов из Таллина на Урал. Эстонская модница, всего годом раньше попавшая под советскую оккупацию, что она могла знать об Урале? Она даже вряд ли смогла бы показать Урал на карте. Эвакуационный поезд вез ее не в Свердловск даже, а в крохотный городок, название которого девушка впервые слышала. И она совершила типичную глупость мирного человека в начале войны — взяла с собой вечернее платье, ажурные чулки и туфли на высоком каблуке. Зачем это все во время войны на Урале?

Как бы ни было голодно, какую бы тяжкую и грязную работу ни приходилось делать ради пропитания, вечернее платье девушка не продала, туфли и чулки берегла как зеницу ока. Надела один единственный раз, 22 сентября 1944 года — в день, когда советские войска взяли Таллин. Надела платье, чтобы поехать с подругой в Свердловск, пойти в ресторан и на последние деньги отпраздновать освобождение родного города.

В том ресторане бабушка Анны Цимельзон встретила дедушку Анны Цимельзон, свою судьбу, свою любовь на всю жизнь — так что платье очень пригодилось.

Мы не знаем, какую роль в будущем сыграют круассаны Юлии Лейтес, пропавшие продукты Марины Полищук, вегетарианский сухой паек Карины Ковальчук, расползшийся хлеб Татьяны Б. К глупостям, которые совершают мирные люди в первые дни войны, я отношусь как к молитве — о мире, где есть чистая вода, где пекут хлеб, где кормят детей досыта, где едят круассаны с миндалем и абрикосовым вареньем, где носят вечерние платья, ажурные чулки и туфли на высоком каблуке. Посмотри на этих людей, Господи, их глупости обращены к Тебе.

Смириться и отчаяться#

Несмотря на то, что сообщения, рассылаемые местными властями, настоятельно рекомендуют мирным жителям прятаться в бомбоубежищах, по подвалам люди прячутся только в первые дни или только в тех городах, которые захвачены, подвергаются шквальным обстрелам, как Мариуполь, или зачисткам и грабежам, как Буча.

Некоторое время люди пытаются обустроить подвал. В поселке Циркуны под Харьковом, в паре километров от окружной дороги, за которую идет ожесточенный бой, Алене Ключке звонит кума, живущая через улицу напротив:

— У вас погреба нету. Бегите к нам.

Алена с мужем и тринадцатилетним сыном перебегают улицу, на которой уже стоят российские войска. Слово «перебегать» вскоре получит на этой войне зловещее значение. Соседские чаты в Буче будут полниться сообщениями «он перебегал, и его застрелили». Но война только началась, военные еще настроены щадить мирных жителей, и Алена с мужем и сыном перебегают улицу благополучно.

Погреб у кумы большой для погреба, но маленький для комнаты, где должны разместиться пять человек. В погребе холодно, плюс два, и довольно сыро. На полках стоят заготовленные прошлым летом банки с маринованными огурцами и помидорами. В ящиках картошка и свекла прошлогоднего урожая. Это все кум и Аленин муж стараются вынести вон, чтобы освободить побольше места. Кум приносит деревянные поддоны, чтобы люди ходили по доскам, а не по влажному цементному полу. Приносит таганок, в котором можно развести огонь, устраивает импровизированный дымоход, выходящий в вентиляционное отверстие. Расставляет стулья — ну, не на полу же сидеть. Раскладывает на поддонах матрасы — не на голых же досках спать. Матрасы быстро становятся влажными, но в целом получается даже уютно. Можно сидеть на стульях, смотреть на огонь, ловить то и дело исчезающий интернет и пытаться узнать из новостей и соцсетей, взяли ли уже русские Харьков. Сидят молча, уткнувшись в мобильные телефоны. Все беженцы свидетельствуют об этом — первые дни в подвалах люди все больше молчат, почти не говорят друг с другом, если не считать короткого обсуждения бытовых мелочей. «Дрова подкинь». «Надо за водой сходить». «Передай малому одеяло». «Говорят, телевышку разбомбили». Тишина.

Одновременно во всех украинских городах как минимум на востоке, на юге и на севере люди приспосабливают под жилье нежилые помещения. Ставят палатки на станциях харьковского метро. Строят в черниговском подвале деревянный настил, чтобы можно было закатить старика на инвалидной коляске. А в мариупольском подвале кипятят воду, потому что у одной из женщин схватки и вот-вот должен родиться ребенок.

Марина Полищук в Киеве решает не насовсем переселиться с дочками в подземную парковку под домом, а спускаться в подвал только тогда, когда объявляют воздушную тревогу. Но воздушную тревогу объявляют по несколько раз на дню, Марина живет на шестнадцатом этаже, и мы помним, что девочки ее наотрез отказываются пользоваться лифтом. По три-четыре раза в день Марина с детьми и вещами первой необходимости идет с шестнадцатого этажа на минус второй, а потом возвращается пешком с минус второго этажа на шестнадцатый. В конце концов, когда объявляют шестую или седьмую тревогу, Марина решает остаться в квартире, посидеть в прихожей на полу. Измученные хождением по лестнице девочки с ней соглашаются, несмотря на то что в школе на уроках безопасности их учили обязательно спускаться в подвал во время бомбежек. Это своего рода смирение. Наступает час, когда человек говорит себе: я больше не могу. 

«Я больше не могу» человек может сказать и не словами, а всем телом. На словах Карина Ковальчук продолжает говорить мужу, звонящему из Румынии, что да, ей лучше с пятилетним сыном сидеть глубоко под землей и выходить на поверхность только ради телефонного звонка. Но на деле Карина заболевает. У нее жар, ломота в суставах, кашель, лекарств нет. И мальчик ее тоже заболевает. Мужу Карина может сказать, что возвращается домой из подвала хотя бы потому, что в квартире есть жаропонижающие в аптечке, а на самом деле это тела Карины и ее сына посредством жара и озноба говорят: я больше не могу, будь что будет.

Карина берет свой неподъемный чемодан и волочет домой. На этот раз друзья ей не помогают, отказываются помогать совершить поступок, который считают неразумным. На улице пусто. Карина не может перетащить чемодан через трамвайные пути. Пытается раз за разом — тщетно. Наконец вдали на трамвайный путях показывается мужчина в куртке с капюшоном, лица не видно. Карина пугается — а что, если он мародер? — но все же обращается за помощью: «Помогите дотащить чемодан, пожалуйста».

Мужчина оказывается мальчиком лет шестнадцати. Он дотаскивает Каринин чемодан до подъезда, дает Карининому сыну конфету и рассказывает, что идет искать отца, который служит в Территориальной обороне, то есть в гражданском ополчении. Хочет сражаться рядом с отцом, не может больше прятаться в подвале.

А бабушка Юлии Лейтес свое в подвале уже отсидела. Юля приходит к бабушке и дедушке в старинную квартиру на улице Грушевского неподалеку от Верховной Рады, чтобы позвать стариков бежать вместе с нею. Но бабушка говорит «нет»: «Никуда не поеду и прятаться в подвал не пойду. Я уже пряталась в подвале восемьдесят лет назад, когда Киев захватили немцы. Неужели опять прятаться? Нет, я больше не могу. Будь что будет».

Спастись самому#

От этого отчаянного смирения один шаг до отчаянного эгоизма. Помните друзей Аллы Ачасовой, которые обещали вывезти ее с детьми из Харькова на своей машине, но уехали, даже не предупредив, что уезжают? Так вот это не единичный случай. Люди сидят одни с детьми в четырех стенах под обстрелом, не чувствуют ни от кого вокруг ни сопереживания, ни помощи и решают — ну, так и я никому не буду помогать. Буду выбираться сам.

В Харькове Захарий Б., пока измученные дети спят на полу в прихожей, тихонько разговаривает с женой, той самой, у которой не получился хлеб. Они решают, что если и придет избавление, то только от россиян. Дальше рассуждения выстраиваются в безупречную логическую цепочку. Россияне захватят город, и стрельба прекратится. Россияне захватят страну, и наступит мир. А если россияне медлят со взятием Харькова, то понятно же, что делать — надо бежать в Россию. В России высокие зарплаты. В России обустроенные города, украшенные несусветной иллюминацией. В России государственный язык — русский, родной язык Захария и Татьяны. Кстати они и припоминают — да, ущемляли: от них, русскоязычных, требовали заполнять официальные бумаги на украинском, от их детей требовали учить украинский язык в школе.

Несколько дней Захарий и Татьяна сидят в прихожей своей квартиры и ждут, когда русские возьмут город. Но быстро не получается. Обстрелы продолжаются. Под обстрелами — многочасовые смертельно опасные очереди за хлебом.

Тут Захарий находит выход. Он шофер, некоторые его сослуживцы работают на хлебных фургонах, развозят эту главную для почти окруженного города ценность — хлеб. И по многовековой традиции кумовства и коррупции, прежде чем привезти хлеб в булочную, раздают его своим без всякой очереди, но с небольшой наценкой. Хлеб у Захария есть, но нужны ведь и другие продукты. И как назло, из сослуживцев на их транспортном предприятии никто не развозит ни молоко, ни консервы, ни гречку с рисом.

Тогда они решают бежать. В Россию. Больше всего Захарий боится украинских блокпостов, выдумывает правдоподобную историю, что едет, дескать, хоть и на восток, но не в российский Белгород, а в деревню на территории Украины, где у него дом, погреб, запасы картошки, солений, тушенки и безопасный кров для детей. Украинские солдаты на блокпостах беспрепятственно Захария пропускают. Понимают, наверное, что врет, но видят троих детей в машине и пропускают. По российскому телевидению можно услышать много историй о том, как украинские солдаты беженцев задерживали, обзывали предателями, обстреливали их машины. Но Захария свободно пропускают три украинских блокпоста.

И вот, наконец, первый российский блокпост. Захарий не верит. Подозревает, что это украинские военные нарочно притворяются российскими военными, чтобы Захарий выдал свои пророссийские настроения, и тогда — смерть. Подъезжают ближе. Солдаты с красными повязками на рукавах. На бронетранспортере буква «Z». Нет, Захарий не верит, это засада, сейчас его намерение бежать в Россию раскроют. Но тут Захарий видит у солдат в петлицах черно-оранжевые георгиевские ленточки. И это верный знак. Захарий убежден, что украинские солдаты, даже ради маскировки, не могут надеть георгиевскую ленточку, как вампир не может надеть православный крест или ожерелье из чеснока. А уж когда подошедший к машине солдат открывает рот и начинает задавать вопросы, Захарий совсем успокаивается — русский акцент, не может ни один украинец иметь такого акцента. 

Свою историю Захарий рассказывает мне на территории России в одном из пунктов временного размещения беженцев. И это исключительная история. Даже на территории России таких, как Захарий, пророссийски настроенных беженцев, по моим впечатлениям, процентов десять, не больше. Как правило, люди благодарят за приют, за еду, за одежду, но мечтают вернуться домой и свои рассказы о войне начинают со слов: «Вы на нас напали».

Принести жертву#

Чаще в разговорах беженцев я слышу истории не про эгоизм, а про маленькое бытовое самопожертвование. Возможно, это первобытный инстинкт — пожертвовать что-нибудь, чтобы спастись.

Юлия Лейтес, попрощавшись с бабушкой — наверное, уже навсегда, сколько там старикам осталось, — идет в модных своих наушниках по любимому Киеву к отцу. Не захочет ли папа поехать с ней куда-нибудь на запад? Но отец отказывается. Не поедет, да и не на чем ехать. Отдал свою машину друзьям, которые иначе не могли вывезти из Киева детей. Вот она — жертва.

Виктория Светлич уезжает с дочкой, но до слез жалеет остающееся в квартире старинное пианино и, главное, цветы. У нее дом полон цветов. Орхидеи, лимоны, пальмы. У Виктории, что называется, «зеленые пальцы» — все растет. Виктория ставит цветы в тазы с водой, но сколько продлится это беженство? Месяц? Год? Всю жизнь? Все равно ведь цветы засохнут. Так думает Виктория, но встречает в подъезде соседку, и та предлагает выставить цветы на лестничную площадку. Эта соседка всем беженцам из своего подъезда предлагает выставить на лестничную площадку цветы. А она никуда не уедет и будет поливать все эти цветы, пока жива. Маленькая бытовая жертва.

Карина Ковальчук, оправившись от своей простуды, берет сына и огромный свой чемодан и отправляется на вокзал, чтобы для начала добраться к родителям в Черновцы, а там уж и к мужу в Румынию. Разумеется, в дорогу Карина запасается вегетарианской едой: яблоки, хлеб, даже удается добыть несколько коробочек йогурта.

На вокзале такая толпа, что сесть в первый поезд Карине не удается. Другие поезда отправляются не по расписанию, даже не по тому расписанию военного времени, которое каждые сутки ровно в полночь вывешивают на сайте Украинских железных дорог. Карина ждет поезда и знакомится с молодой женщиной, сидящей рядом не на чемодане даже, а на маленькой спортивной сумочке — все, что успела взять. Эта женщина учительница из Чернигова, бежала впопыхах, ни денег нет, ни еды, не знает, как быть дальше. Несколько часов они болтают в ожидании поезда, и вот, наконец, поезд на Черновцы объявлен. Карине надо бежать, успеть, пока поезд не набился под завязку. Но прежде чем бежать, она распахивает чемодан и сует, сует этой женщине в руки всю еду, которая у нее есть, — яблоки, хлеб, йогурты. Ничего не оставляет даже ребенку. До Черновцов поезд будет идти больше суток. Все это время кормить Карину будут соседи по купе. Маленькая бытовая жертва, я сказал? Но разве это маленькая жертва, когда одинокая женщина с ребенком, едущая в неизвестность, отдает почти незнакомому человеку всю свою еду?

Про маленький город Бучу, который стал известен на весь мир, когда под российской оккупацией в нем погибли сотни мирных жителей, есть трогательная легенда. Про семью, которую завалило в подвале разрушенного дома так, что без помощи профессиональных спасателей люди не могли выйти. И говорят, какая-то дворничиха или уборщица, несмотря на строжайший запрет российских военных покидать подвалы, приходила каждую ночь и кормила этих людей через узкую щель между бетонными плитами.

Я не смог проверить достоверность этой Легенды о Бесстрашной Дворничихе, но если эта самоотверженная женщина действительно существует, то настоящим абзацем я ходатайствую о присвоении ей звания Героя Украины.

Просить пощады#

В Буче среди прочих свидетельств беженцев, коротких и разрозненных, порталу The Insider удалось взять интервью у некой молодой женщины по имени Кристина. Кристина рассказывает, что наступил день, когда ей пришлось просить пощады у российских солдат, уже не расположенных никого щадить. Такой день обязательно наступает. Способность терпеть подходит к концу. Люди покидают подвалы и обращаются к солдатам неприятеля — пощадите, отпустите, помогите уйти. Странно просить помощи у людей, ввергших тебя в беду, — но больше не у кого.

Кристина выходит из подвала. На улице уже лежат тут и там мертвые люди. Кристина идет к солдатам, возможно, тем самым, которые убили этих людей. Спрашивает, можно ли уехать с маленьким ребенком. Солдаты отвечают: нет. На машине уехать нельзя, в любую машину солдаты будут стрелять без предупреждения. Но можно уйти пешком.

Кристина сажает ребенка в коляску и идет, огибая трупы, лежащие посреди мостовой. Не оглядываться. Не смотреть по сторонам. Толкать свою коляску.

Так Кристина с ребенком проходят один блокпост, второй, третий… Но стоит Кристине сделать за третий блокпост пару шагов, как кто-то из солдат кричит в спину: «Стоять!» Кристина замирает и поднимает руки. И ждет выстрела. Но вместо того, чтобы стрелять, солдаты говорят: «Идите».

Десятки раз разные беженцы, не сговариваясь, рассказывают мне о том, что военные их пропустили, никак не обижали и даже помогли. Так они рассказывают, но я думаю, это «ошибка выжившего». Если бы солдаты на третьем блокпосту решили не пропустить Кристину, а расстрелять, она бы ничего не рассказала. Тот мужчина на велосипеде, убитый в Буче, тот, фотография которого обошла все мировые информационные агентства, — ничего не рассказывает. Та расстрелянная семья в машине — ничего не рассказывает. Вот почему получается, что рассказы о благородстве военных мы слышим от самих беженцев из первых уст. А рассказы о зверствах часто бывают косвенными свидетельствами.

Алена Ключка в Циркунах под Харьковом, когда заканчивается еда, подходит к российскому офицеру, который стоит на ее улице со своим орудием. Подходит и говорит, что у нее нет еды для ребенка. Офицер зовет солдат и просит поделиться кто чем может из сухпайка. Солдаты делятся. Через минуту у Алены полные руки галет, консервов, хлеба.

Тогда Алена спрашивает, нельзя ли ей с мужем и сыном уехать как-нибудь, машины у них нет. Офицер обещает, что через пару дней у них будет ротация войск. Приедет автобус со свежими бойцами, а тех уставших, что делились с Аленой галетами и консервами, увезут в тыл.

— Я постараюсь посадить вас в этот автобус, — говорит офицер. — Вы где живете?

Алена указывает дом кумы, где они сидят в подвале.

На второй день этот офицер приходит и стучит в стену. Этот оккупант говорит:

— Извините, я вас невольно обманул, ротации не будет.

Что это за артиллерийское училище, где учат такому обращению с мирным населением на захваченных территориях?

Он говорит:

— Я могу только довести вас до блокпоста, и там, надеюсь, ребята смогут подсадить вас по одному в проезжающие машины.

Этот офицер действительно доводит Алену, ее мужа и сына до блокпоста. Машин с беженцами через блокпост проезжает довольно много. В некоторых есть по одному свободному месту. Солдаты останавливают машины, и этот офицер спрашивает водителей:

— Возьмете одного человека?

Сначала в попутную машину сажают мальчика, потом в следующую машину — женщину, в третью машину — мужчину. Офицер возвращается к своему орудию, только убедившись, что вся семья его беженцев уехала благополучно.

Конечно, это «ошибка выжившего». Конечно, солдаты вражеской армии выглядят благородно в рассказах тех, кто выжил и спасся, а те, что погибли, молчат.

Но факт остается фактом: в России есть как минимум одно артиллерийское училище, где некоторых курсантов учат делиться с мирными жителями едой, щадить безоружных, помогать беженке нести чемодан.

Глава 3. Побег#

«Начиная с 4 марта ежедневно исключительно в гуманных целях Российская Федерация предоставляет гуманитарные коридоры на киевском, черниговском, сумском, харьковском и мариупольском направлениях, из них по одному гуманитарному коридору в Россию и еще по одному — через подконтрольные киевским властям территории в сторону западных границ Украины. На всех маршрутах Вооруженные Силы России неукоснительно соблюдают „режимы тишины", несмотря на то, что это замедляет темпы ведения специальной военной операции. Но это делается исключительно в интересах спасения мирных граждан».

Официальный телеграм-канал Министерства обороны РФ, 25.03.2022

Перекресток в Буче#

Таня Х. сидит в машине с мужем и семилетней дочерью. Девочке строго-настрого велено не поднимать глаза, смотреть только в пол. Сама Таня тоже старается не поднимать глаз. Машина стоит на месте пять часов. С десяти утра, а теперь три часа дня. На календаре — 9 марта 2022 года. Таня, ее муж и дочь не ели, не пили и не ходили в туалет все это время. Машина стоит на перекрестке. Перекресток находится в Буче, маленьком городке, который вскоре станет известен на весь мир четырьмя сотнями погибших под оккупацией мирных жителей. Спереди, сзади и сбоку от их машины стоят еще машины, еще, еще… Таня говорит, что всего машин около трех тысяч. Они ждут, что откроется гуманитарный коридор и можно будет покинуть город. Но гуманитарный коридор не открывается. Таня вообще плохо представляет себе, как должны открываться гуманитарные коридоры. Что должно произойти? Придет русский регулировщик в военной форме и начнет махать зеленым флажком, направляя колонну машин? Или белым флажком?

В любом случае, нет никакого регулировщика и никаких сообщений об открытии гуманитарного коридора. По перпендикулярной улице проходит колонна российских танков. Примерно через час колонна возвращается обратно. Или это уже другие танки? Таня не очень разбирается в разновидностях военной техники и знаках различия российских воинских подразделений. Только успокаивает себя, что если едут на танках, значит, не наемники и не кадыровцы — молва уже успела приписать особую жестокость бойцам частной военной компании «Вагнер» и спецназу из Чечни.

Танина семья прожила в оккупированной Буче четырнадцать дней. Первые дни Таня даже пыталась работать, вернее, наведываться на работу в то отделение крупной страховой компании, которым заведует. Офис находится на улице Вокзальная. На второй день войны Таня совсем уж было дошла до работы, повернула на Вокзальную из-за угла и остолбенела — улица была завалена мертвыми телами. Российские солдаты и люди в штатском лежали на мостовой вперемешку. Что тут произошло? Что это могло значить? В социальных сетях писали, что это россияне обстреляли город, несмотря на то, что в него уже вошли их собственные войска. Или это украинская армия обстреливала российские воинские колонны и под обстрел, кроме военных, попали и мирные жители? Или россияне прикрывались мирными жителями и утащили их с собой на тот свет? Таня не смогла разобраться, что там на улице Вокзальная произошло. Просто постояла минуту в оцепенении, развернулась, побежала домой и с тех пор две недели из дома не выходила.

На второй день войны отключился свет и пропала вода. Таня хотела уехать, 25 февраля многие уезжали. Танины соседки — две женщины и двое детей — сели в машину и направились в сторону Киева, но через два часа вернулись, грязные и окровавленные, рассказали, что их машину обстреляли на российском блокпосту, но, слава Богу, никого почти не ранили. Пришлось вылезти из машины и ползти через поле, слушая, как свистят пули, а детей понукая, чтобы двигались, но не пытались встать. До дома добрались ползком или перебегая переулками. А в доме даже не было воды, чтобы отмыть этих соседок и их детей от мартовской холодной грязи. Глядя на них, Таня уезжать побоялась.

На следующий день власти города объявили, что с вокзала отправляется эвакуационный поезд. Тяжело было даже подумать о том, чтобы пройти по Вокзальной улице. Да еще с ребенком! Как вести по трупам дочь? С завязанными глазами? Было страшно, но Таня собирала вещи, пока городские власти не объявили, что эвакуационный поезд уже переполнен, больше никого взять не смогут и граждан просят не подвергать себя лишней опасности и не ходить зря по улицам. Еще один эвакуационный поезд обещали на следующий день, но к ночи взорвали железнодорожный мост, и отъезд сделался невозможным.

Зато электричество починили и на полтора дня дали воду. Таня успела наполнить водой ванну и все имевшиеся в доме бутылки, кастрюли и чайники. Потом отключили газ. И свет. И опять воду.

Выходить на улицу не имело смысла. Магазины в городе были разграблены, в них нельзя было добыть еды. Аптеки тоже были разграблены. Из окна Таня видела, как российские солдаты загоняли людей в подвал гимназии напротив ее дома. В социальных сетях люди из этого подвала писали, что заперты там, хорошо еще что не расстреляны, потому что и свидетельства о расстрелах на улицах социальные сети приносили ежедневно.

Каждый день с двух до трех часов дня бомбежки и обстрелы прекращались — видимо, у военных был обед. Таня видела из окна, как в это время люди выходили на улицы, отправлялись покормить животных, проведать родных, собрать на полу в разгромленном супермаркете рассыпанное пшено. Или получить пулю, если российский солдат заподозрит в тебе шпиона или наводчика или посчитает бомбой пакет с пшеном у тебя в руках.

Таня во время обеденного затишья ходила только по своему подъезду. Жильцы организовались, заперли подъездную дверь, выставили и сменяли у двери дежурных, которым предстояло невесть как остановить солдат, если те вдруг начнут ломиться. А лестничные площадки превратились в импровизированный рынок для натурального обмена. За деньги на лестничных площадках никто ничего не покупал. Меняли крупу на сахар, тушенку на сало, кофе на сигареты. На десятый день в квартиру через две от Таниной влетел снаряд. Лестничный товарообмен стал куда более скромным и осторожным, люди предпочитали сидеть в квартирах и следовать правилу двух стен, то есть прятаться в прихожей, так чтобы от улицы людей отделяло как минимум две стены. К концу второй недели даже во время затиший на лестницу выходить почти перестали, менять стало нечего. Еда кончилась. Наступили голодные дни.

В один из первых голодных дней, 9 марта, в Танину дверь постучала соседка сказать, что открывается зеленый коридор для частных автомобилей. И Таня с мужем решили ехать. И вот они уже шестой час стоят на перекрестке, а гуманитарный коридор не открывается.

Таня оборачивается, чтобы утешить дочку — не бойся, малыш, не поднимай глазки, смотри вниз, — оборачивается и вдруг видит, как третья или четвертая машина позади них вдруг выруливает из стоящей колонны и едет к перекрестку по встречной полосе, доезжает до перекрестка и поворачивает в сторону Киева. Таня закрывает уши и зажмуривается. Ждет выстрела из гранатомета или автоматной очереди. Но нет выстрелов. Таня открывает глаза и видит, что за первой машиной в сторону Киева направляется вторая, третья, четвертая… Колонна приходит в движение. Машины, стоявшие спереди, уехали, дорога свободна. Машины, стоявшие сзади, объезжают Танину машину. Многие машины без стекол. Многие посечены осколками. Почти на всех машинах белые простыни, наволочки или полотенца с надписью «Дети». «Ну что ты стоишь, поехали», — говорит Таня мужу. И они едут.

Колонна движется медленно. По обочинам дороги мертвые люди. Не поднимай, малыш, глазки, смотри в пол. Впереди — российский блокпост. Доехав до него, колонна замирает.

Неизвестно, получали ли российские военные приказ об открытии гуманитарного коридора или просто, завидев колонну в три тысячи машин, решили, что раз люди едут, значит, коридор открыт, но, так или иначе, солдаты колонну пропускают. По одной машине, довольно тщательно обыскивая, пролистывая фотографии в телефонах и выбрасывая сим-карты в придорожную канаву, забирая себе ценные вещи, например компьютеры, если найдут, — но пропускают. Вот так ааколонна преодолевает четыре российских блокпоста. Когда последний блокпост пройден — уже ночь. И колонна растянулась километров на десять, а то и пятнадцать.

Они едут в темноте по направлению к Киеву, и вдруг над их головами загорается небо, разворачивается артиллерийская дуэль. Ракеты, снаряды, системы залпового огня — Таня не знает, как называется все это смертоносное железо, которое с грохотом и воем летит над ними — но это точно не гуманитарный коридор. Останавливаться бессмысленно, возвращаться бессмысленно, колонна едет под огнем, а там как Бог даст. Не поднимай, малыш, глазки, смотри в пол, закрой руками ушки. К тому времени, как Танина машина добирается до украинского блокпоста на въезде в Киев, перестрелка над головой затихает.

Два часа ночи. В Киеве комендантский час. Поэтому в город пускают только тех, у кого есть жилье или родственники, кто может назвать точный адрес и телефон человека, к которому едет. Все остальные ночуют возле блокпоста на улице, на большой автомобильной парковке возле чернеющего поодаль — Таня не видит в темноте — какого-то склада или торгового центра. Люди жгут на автомобильной стоянке костры, а приехавшие из Киева волонтеры кормят людей, многие из которых не ели не то что с сегодняшнего утра, а уже несколько дней.

Лодочник#

Бежать из оккупированных населенных пунктов — большой риск. Когда на одиннадцатый день войны Елена Чепурная уезжает из Чернигова, город еще под контролем украинских войск, но за город идут бои. Когда в боях затишье, украинские военные открывают мост через реку Десну и пропускают беженцев столько, сколько успеет проехать до начала новой перестрелки. Когда бои возобновляются, мост закрывают, колонна беженцев стоит и ждет окончания битвы, битва совсем рядом, битва — за мост. После многочасового ожидания под обстрелом Елене таки удается переехать реку, а еще три часа спустя она читает в социальных сетях, что мост, наконец, взорван, причем уничтожали мост одновременно и украинцы, и россияне — похоже, и той и другой армии хотелось положить между собою и противником непроходимую водную преграду и получить передышку в боях.

Передышки не получается, бои за Чернигов продолжаются с прежней силой, но моста в Чернигове больше нет. Автомобильная дорога в эвакуацию перекрыта. В этот момент на сцену выходит лодочник.

Лодочника никто не видел. Имени лодочника никто не знает. Лодочник действует только в темноте, по ночам. Из восьмидесяти дежурных волонтерской организации «Рубикус», которая помогает беженцам выезжать из воюющей Украины, лодочник общается только с одним-единственным человеком, и то отвечает на звонки не сразу и говорит очень уклончиво.

Лодочник никогда не называет заранее время и место, где он готов принять беженцев в свою лодку, чтобы переправить через реку. Точку на другой стороне Десны, где он беженцев высадит и куда за ними должны приехать автобусы, этот таинственный человек тоже не называет заранее. Часто бывает так: когда люди уже идут к лодке, лодочник называет волонтеру место, в которое он беженцев повезет. Волонтер связывается с водителями автобусов, но те в означенную точку отказываются ехать, прослышав, что в этом месте дорога заминирована. Тогда волонтер перезванивает лодочнику и просит пересмотреть конечную точку опасного путешествия. Но лодочник отказывается. Как правило, просто отменяет рейс, не подпускает беженцев к своей лодке и исчезает на несколько дней, не выходит на связь. Люди возвращаются домой и ждут. Два-три дня спустя лодочник вдруг звонит волонтеру и сообщает, что придумал новую точку отправления и новую точку прибытия. И вся операция начинается снова.

Точно сказать нельзя, но среди беженцев ходит слух, что лодочник как-то связан с украинской армией. Возможно, он и сам украинский военный. Во всяком случае, у него не маленькая рыбацкая лодка, а довольно большая посудина, в которую помещается тридцать человек. Перед каждым рейсом лодочник сообщает волонтеру, что «с хлопцами», то есть с украинскими военными, он договорился, а с русскими военными договориться нельзя, и поэтому лодочник не может гарантировать, что россияне не станут обстреливать их лодку, движущуюся в темноте по черной воде на самых малых, чтобы поменьше шуметь, оборотах.

С каждого принятого на борт беженца лодочник берет плату пятьсот долларов. Нетрудно посчитать, что за каждый рейс лодочник зарабатывает пятнадцать тысяч. Но не все эти деньги ему. Что значит «договориться с хлопцами»? Дать военным взятку, чтобы пропустили тихо движущееся в темноте речное судно? Возможно, российские военные обстреливают лодку не потому, что хотят убить беженцев, а потому, что хотят, чтобы лодочник платил взятки и им. Но лодочник жадничает, предпочитает не платить, а рисковать, или не может, в отличие от Вована, о котором речь впереди, договориться с российскими офицерами.

Скорее всего, жадничает. Как некоторые авиакомпании продают больше билетов, чем есть мест в самолете, в надежде на то, что кто-то из пассажиров не явится, а самолет заполнится все равно, так и лодочник на каждый свой рейс записывает больше людей, чем реально способен взять на борт. Кто-то из людей всякий раз остается на берегу, а лодка всякий раз заполнена под завязку, и пятнадцать тысяч долларов всякий раз у лодочника в кармане.

Ночь, черная вода, ни одного фонаря по берегам, медленно движется большая черная лодка. В лодке старики, дети, женщины. В точке прибытия они медлят, боясь сойти на берег без всякой пристани. Лодочник торопит их, люди неуклюже перелезают через форштевень, оскользаются, проваливаются в ледяную воду, кто по щиколотку, кто по колено. Потом карабкаются на берег по скользкой грязи. Там на берегу их ждут автобусы, маленькие автобусы, которых прежде в Украине никто не видел.

Едва люди успевают рассесться, автобусы трогаются. Едут в темноте с выключенными фарами. Проезжают не больше километра и попадают под обстрел. Стреляют несколько пулеметов сразу. Пули бьются в борта и в стекла. Автобусы едут быстрее, еще быстрее, так быстро, как только можно ехать без фар по темной дороге. И наконец выезжают из-под обстрела.

Кто-нибудь погиб? Кто-нибудь ранен? На этот раз нет, слава Богу. Автобусы оказались бронированными.

82 автобуса#

Эти бронированные автобусы, чтобы вывозить беженцев из зоны боев, покупает какой-то очень богатый израильтянин, скрывающий свое имя, но не скрывающий своего украинского происхождения. Так, во всяком случае, рассказывает Шимон Шлевич, один из основателей волонтерской организации Israel4Ukraine.

Шимон — живая иллюстрация иронической поговорки про «еврейское счастье». 23 февраля 2022 года он сел в самолет в Тбилиси, чтобы лететь в Тель-Авив с пересадкой в Киеве. А в Киеве решил задержаться на денек-другой, повидать друзей. Проснулся в пять утра от взрывов и с совершенно бесполезным авиабилетом из Борисполя в Бен-Гурион. В отличие от киевлян, которых держали дом, семья и неоконченные дела, Шимон не собирался оставаться в воюющей стране, а стремился домой, в Израиль, страну тоже воюющую, но в данный момент менее интенсивно, чем Украина. Два дня ушло у Шимона на то, чтобы разыскать туристическую компанию, готовую отправлять автобусы из Киева во Львов. Израильский опыт подсказывал Шимону, что по воюющим странам тоже ездят междугородние автобусы. Только цены по случаю войны взлетели. Шимон говорит, что в феврале и начале марта аренда пятидесятиместного автобуса из Киева во Львов обходилась в десять тысяч долларов, к концу марта цена упала вдвое — люди стали приспосабливаться к войне.

Кроме Шимона, этим первым автобусом воспользовались еще тридцать человек, оказавшихся в эпицентре войны случайно и проездом. Их останавливали на блокпостах, разумеется. Украинские военные каждого мужчину подозревали если не в шпионаже, то в дезертирстве, но, завидев израильские или европейские паспорта, пропускали. От Львова до польской границы арендовать автобус было уже проще. Добраться от Польши до Израиля — совсем легко.

В Киеве и в дороге десятки друзей со всего мира помогали Шимону удаленно: слали карты дорожных маршрутов, выясняли, на каких пограничных пропускных пунктах поменьше очередь, советовали мотели, помогали с оформлением документов и покупкой авиабилетов. Наконец, просто присылали или выражали готовность прислать денег.

К концу путешествия из попутчиков Шимона и виртуальных его помощников сложилось целое сообщество людей, имеющих опыт организации трансфера по воюющей Украине, да к тому же обладающих личными впечатлениями о том, как устроены украинские дороги, блокпосты и пограничные пункты.

Вернувшись домой и переехав потом в Лондон, Шимон с товарищами организовал целую транспортную компанию, занимающуюся почти регулярным вывозом украинских беженцев на Запад. В парке этой компании теперь восемьдесят два автобуса, курсирующие из Киева, Днепра и Запорожья. В автобусах волонтеры предлагают, конечно, беженцам сделать посильные пожертвования, но это крохи, так что и деньги на всю свою деятельность Israel4Ukraine собирают сами, начиная с тех друзей, что звонили Шимону в день начала войны и предлагали финансовую помощь. Есть маленькие пожертвования от тысяч людей, есть от десятков людей пожертвования многотысячные.

В колл-центре Israel4Ukraine более ста операторов, разбросанных по всему миру и денно и нощно отвечающих на звонки и просьбы о помощи. Их автобусы из Украины везут людей, но и обратно не идут пустыми, а наполняются гуманитарным грузом — детским питанием, консервами или, например, питьевой водой для Николаева, где перебит водопровод. За первые полтора месяца войны Шимон и его друзья организовали эвакуацию трех с половиной тысяч человек. Хотели было понемногу сворачивать деятельность, заметив, что поток беженцев истощается, но тут началась вторая фаза войны, «битва за Донбасс», — и поток забурлил снова.

Сотни людей, которых эвакуировала Israel4Ukraine, — это меньше одного процента всех беженцев Украины. Большинство едут сами или пользуются эвакуационными поездами и автобусами, которые предоставляет государство и международные гуманитарные организации вроде Красного Креста, но чиновники неповоротливы, если что-то идет не так, просто останавливают или отменяют конвой. К тому же волонтерских объединений, подобных тому, что создали Шимон и его друзья, уже сотни, так что их роль в эвакуации беженцев значительна.

Возможно, лучшим изобретением Israel4Ukraine стала анкета беженца, которую всего лишь нужно заполнить в интернете, чтобы за тобой приехали и спасли. Анкету придумал израильский программист и бизнесмен Алекс Гуревич. Она состоит всего из трех пунктов — имя, число членов семьи и телефон. Людям под обстрелами, людям, у которых от страха, бессонницы, голода и холода дрожат руки, этим людям трудно изложить о себе даже самые простые сведения. Поэтому только имя, число членов семьи и телефон. Оператор колл-центра откуда-нибудь из Израиля, Британии, Австралии или Канады быстро перезвонит, и сам факт его звонка вселит уверенность, успокоит — какой-то человек где-то на другом краю света думает обо мне. Оператор расспросит об обстоятельствах, даст инструкции, назовет время и место эвакуации, просто утешит, в конце концов. Оператор будет звонить в дороге, спрашивать, все ли идет по плану, при необходимости корректировать планы. Сам беженец тоже может в любой момент звонить оператору, спрашивать что угодно — и беженцы звонят. Шимон рассказывает, что даже если в автобусе, движущемся ночью по темным дорогам Черниговщины, Киевщины или Галичины, беженцу срочно потребовалось по нужде, он, как правило, не станет просить водителя остановиться, а позвонит своему оператору колл-центра на другой конец света, и уж оператор перезвонит водителю, чтобы тот сделал санитарную остановку.

Вован#

Еще одно важное отличие волонтерской эвакуации беженцев от эвакуации, которую организуют государство и Красный Крест, в том, что чиновники не умеют вывозить людей из горячих точек, из захваченного Чернигова или разбомбленного Мариуполя, а волонтеры умеют. Волонтеры умеют даже вывозить людей через линию фронта.

Вице-премьер Украины Ирина Верещук неделями согласовывает открытие зеленых коридоров для беженцев, ведет переговоры на правительственном уровне, обращается в ООН, требует, взывает, но через два раза на третий случается что-нибудь непредвиденное, от перестрелки до простого вероломства военных, — и гуманитарный коридор закрывается, так и не начав работать.

Главы церквей затевают крестный ход, чтобы вывести детей и женщин из руин завода «Азовсталь», этой мариупольской крепости, которая продолжает держаться, когда сам город уже взят. Но, видимо, Бог теперь не так всемогущ, как прежде, и крестный ход отменяется.

Тут на сцену выходит Вован.

Когда человек, назвавшийся Вованом, прислал координатору сообщества «Рубикус» Рите Винокур свою фотографию и заявил, что хочет стать волонтером-водителем и вывозить людей из горячих точек, Рита даже отшатнулась от монитора. Уж больно у Вована бандитская рожа. Разбитый и уехавший на сторону нос, припухшие глаза, с вызовом глядящие в камеру, тонкие безжалостные губы, растянутые в саркастической улыбке, открывающей недостаток зубов, — хрестоматийный разбойник.

От услуг Вована, однако, Рита не отказалась. Вован взял двести долларов на бензин, записал имена и адреса стариков, которых предстояло вывезти, — и пропал без всяких позывных. С потерей двухсот долларов Рита быстро смирилась — сама дурочка, не надо было доверять такому башибузуку. Однако же через неделю Вован вынырнул из огня, вернулся и стариков-беженцев привез. Более того, старики не могли на Вована нарадоваться, говорили: «Володенька такой молодец, такой молодец, просто нет слов».

Алекс Гуревич рассказывает, что в любой, буквально в любой горячей точке — в Чернигове, Мариуполе, Рубежном — обязательно находится такой сорвиголова. Проблема только в том, чтобы оценить как-то по телефону или по переписке в социальных сетях, не мошенник ли он. Алекс пытался выделить какие-то признаки, по которым можно отличить добросовестного сорвиголову от обманщика, но ничего не получилось.

Если незнакомый водитель звонит и говорит, что готов вывезти пять человек из штурмуемого Мариуполя по пятьсот долларов с человека и деньги вперед — это, скорее всего, мошенник? Да, но у Israel4Ukraine есть несколько примеров таких удачных рейсов, один из которых был осуществлен машиной-рефрижератором — беженцы буквально ехали в холодильнике до самого Запорожья. 

Если водитель просит только деньги на бензин, а за свои услуги не ждет никакого вознаграждения, значит ли это, что перед нами бескорыстный филантроп и патриот? Ничего это не значит. Бензин на земле, охваченной войной, — серьезная ценность. Залив пять канистр в Запорожье, сорвиголова может переправиться через блокпосты и продать топливо впятеро, а то и вдесятеро дороже. И пропасть. Или вернуться, сообщить, что не нашел беженцев по указанному адресу, и проситься в следующий рейс.

Еще водитель может рассказывать, что, перевозя людей из Херсона через линию фронта, должен платить взятки на российских блокпостах. Но российские военные ведь не дают чеков, когда берут взятки, так что остается верить водителю на слово, что коррумпировал русских солдат, а не забрал деньги себе.

Отправляясь за беженцами, всякий водитель-сорвиголова не едет же пустым, а везет с собой гуманитарные грузы — питьевую воду, консервы, мыло, крупу, лекарства. И как проверить, если сорвиголова рассказывает, что гуманитарный груз полностью или частично отобрали на блокпосту российские военные? И даже если водитель шлет видео, на котором какие-то люди в штатском разбирают из его машины коробки с едой, то кто эти люди? Действительно ли живущие в подвалах мирные жители Мариуполя? Или это родственники водителя? Или вовсе подставные лица?

Война. Ничего проверить нельзя. Инструменты финансовой отчетности на войне устроены шиворот-навыворот. Известно, например, что если везешь гуманитарный груз с лекарствами, то ни в коем случае не следует иметь на эти лекарства никаких документов, нигде не должно быть написано, сколько лекарства стоят. Потому что, если лекарства дорогие, солдаты на блокпосту потребуют денег, мотивируя грабеж словами: «Ух ты, дорогие какие! Тут надо платить пошлину!»

Единственный адекватный способ оценить добросовестность сорвиголовы-водителя — это поверить ему, перевести деньги и ждать, вернется ли, привезет ли беженцев. Если вернулся, привез, просится в следующий рейс и рекомендует в качестве нового водителя своего свата или кума, то разумно доверить новые рейсы и сорвиголове, и куму. Если водитель пять раз вернулся с беженцами, а на шестой раз уехал и пропал с деньгами, не спешите записывать его в мошенники — мог ведь и погибнуть. А мог устать, плюнуть на все, забрать деньги и раствориться в тумане войны.

Так или иначе, я весьма отчетливо представляю себе памятник посреди таврической степи — микроавтобус, посеченный пулями. За рулем Вован, Толян, Петро или Василь — везут беженцев, удивительные сорвиголовы, спасают людей, и Бог им судья, из безоглядной ли алчности или бескорыстно.

Место в очереди#

Человеческие проявления, человеческие поступки на войне вообще трудно сравнивать с поступками мирного времени. Один и тот же человек с разницей в минуту может проявить самоотвержение и подлость, а потом опять подлость и опять самоотвержение. С разницей в мгновение зло может оказаться добром, а добро злом. Ваше впечатление о людях может целиком зависеть от того, до какого эпизода вы дослушали их рассказ.

Вот Карина Ковальчук, на вокзале в Киеве услышала объявление поезда на Львов, в минутном порыве отдала всю свою еду незнакомой женщине, схватила пятилетнего сына и бежит. И волочет огромный чемодан.

Толпа вокруг становится все гуще. Карина уже и не идет сама своими ногами, а только пытается удержаться, не упасть, не потерять сына и чемодан в людском потоке. И поток несет ее к поезду.

О поезд человеческий поток разбивается примерно так же, как океанская волна разбивается о скалы, набегает и откатывает. Никакая полиция человеческие потоки не направляет. Девушки в форме пытаются толпу как-то дозировать и регулировать, но куда там. Не потерять ребенка и чемодан на перроне так же трудно, как не потерять ребенка и чемодан в морском прибое. Вот толпа нахлынула, несколько людей протиснулись в вагон, но потом какая-то грузная женщина срывается со ступенек и человеческий прибой тащит Карину назад. «Тише! Тише! Женщину задавили!»

Толпа раскачивается, опять несет Карину к поезду. «Смотри за чемоданом своим, женщина! Держи как следует! Чулки рвешь, чулки!» Третьей или четвертой волной Карину с сыном на руках вносит в поезд, но в самый последний момент худенькой вегетарианке недостает сил сжимать пальцы. Карина выпускает чемодан из руки, чемодан падает, люди спотыкаются об него и топчут последние Каринины пожитки.

— Чемодан! Чемодан! — кричит Карина. — Передайте мне, пожалуйста, чемодан!

Какой-то мужчина слышит ее, поднимает чемодан и — движется с ним прочь от поезда. Украл! И ничего нельзя сделать. Не покидать же ради чемодана спасительный поезд. Мужчина с чемоданом все дальше. Украл! Или нет? Или это не он уходит с чемоданом от поезда, а волнующаяся толпа тащит его? Еще мгновение, и людская волна снова накатывает на поезд. Мужчина поднимает чемодан на вытянутых руках над головой и, как мяч в баскетбольную корзину, забрасывает Каринины пожитки в тамбур.

— Держи чемодан, девушка, держи, мальца береги!

Только когда чемодан оказывается в поезде, Карина понимает, какое это преступление против всех людей, оставшихся на перроне, — иметь чемодан. Чемодан занимает место. Вместо чемодана в эвакуацию мог бы ехать какой-то человек.

В поезде тесно и темно. Люди делятся с Кариной и ее сыном едой. В темноте по запаху Карина пытается определить, вегетарианская ли та еда, которую ей предлагают. На всякий случай почти ничего не ест, только кормит мальчика.

На неизвестной темной станции поезд останавливается, двери открываются и в тамбур, где и так лежат вещи, а на вещах сидят люди, вдвигаются еще два огромных баула.

— Посторонись! Посторонись! — кричит решительная женщина, заталкивая баулы поглубже. — Дайте вещи поставить!

Потом эта крикливая женщина раскрывает свои баулы и достает бутерброды, любовно завернутые в бумагу, яблоки, мытые и предусмотрительно разложенные по пластиковым пакетам, бутылочки с фруктовым соком.

— Передавайте! Передавайте!

И передает, передает, передает, пока оба баула не оказываются пустыми. Взяв баулы под мышку, женщина покидает поезд, даже не успев дождаться, чтобы кто-то из ошарашенных беженцев сообразил поблагодарить ее и спросить, кормит ли она людей по личной инициативе или работает в какой-нибудь благотворительной организации.

Почти у каждого беженца есть история про незнакомых людей, которые накормили его. Почти каждый рассказывает о незнакомых людях, которые его приютили, хотя бы на одну ночь. Но не надо думать, будто у беженцев мало историй про то, как их обманули, или про архетипического персонажа — истеричку, которая пыталась выгнать из очереди на границе.

Марина Полищук с детьми и женихом выезжают из Киева через Тернополь и Львов на двух машинах. Марина везет своих дочерей, а жених свою бывшую семью, бывшую жену и ребенка. Шестисоткилометровый путь до Львова Марине удается преодолеть только за тридцать три часа. Потом еще от Львова Марина ведет машину через Ивано-Франковск до поселка Яворов, где малознакомые люди пустят Марину с детьми переночевать и где пару дней спустя российские ракеты упадут на военный полигон. Марина измотана. Марина спит. На следующий день Маринин жених встает пораньше, чтобы занять ей очередь к пограничному пропускному пункту Шегини — Медыка.

Выспавшись, Марина грузит детей в машину и едет. Очередь многокилометровая. Многие люди, даже пожилые или с детьми, идут к пропускному пункту пешком. Марина едет вдоль очереди и поминутно получает вопрос, кто ей дал право проезжать к границе без очереди. Спокойно отвечает, дескать, мой парень встал рано утром, занял мне очередь, сейчас я встану на его место, а он на своей машине вернется в Киев, вы же понимаете, что мужчин по военному положению все равно не пропускают через кордон. Это срабатывает, но лишь до поры.

Когда Марина проезжает вдоль очереди километра два, какая-то женщина бросается ей на капот и колотит кулаками по капоту:

— Ты не проедешь! Давай назад! Очередь общая! Давай назад, сука!

Марина опять объясняет, что жених занял ей очередь с раннего утра. Безрезультатно. Опять говорит, что мужчин все равно не пропускают через границу, и очевидно же, что жених уедет назад, пустив Марину на свое место в очереди. Безрезультатно. Марина звонит жениху, жалуется, и тот просит передать трубку женщине, лежащей на Маринином капоте.

— Послушайте, — говорит он голосом, не терпящим возражений. — Пропустите мою женщину, она встанет в очереди на мое место, а я, пока она стоит, буду мотаться туда-сюда и подвозить к границе тех стариков, детей и беременных женщин, которые идут пешком.

Иными словами, Маринин жених говорит женщине, которая не дает Марине проехать, что провезет без очереди еще человек сто. Но парадоксальным образом женщина слезает с капота и говорит Марине:

— Проезжай.

Даже встав на заранее занятое женихом место, Марина ждет в очереди двенадцать часов. Еды у Марины много, бабушка еще в Тернополе наготовила внучкам целую гору блинчиков и котлет. Туалет — везде. Чтобы справить нужду, люди лишь на несколько метров отходят от машин и присаживаются в камышах, почти не стесняясь друг друга. Очередь движется медленно-медленно. Все это время Маринин жених курсирует вдоль очереди туда и обратно и подвозит пешеходов — больше ста человек. И никто в очереди не возражает. Всем такое волонтерство представляется похвальным.

Наконец Марина у пропускного пункта. Жених последний раз привозит какую-то женщину с детьми. Марина выходит из машины, жених тоже. Они обнимаются и целуют друг друга.

Вот вам еще один проект памятника этой войне. Мужчина и женщина стоят посреди дороги на пропускном пункте Шегини. Стоят обнявшись. Расстаются Бог знает как надолго. Еще мгновение, и он вернется домой, чтобы вступить в Территориальную оборону, а она с детьми перейдет границу и окажется в лагере беженцев.

Глава 4. Приют#

«С украинской стороны продолжаются систематические обстрелы гуманитарных колонн и попытки переложить ответственность за собственные бесчеловечные деяния на подразделения российских войск. Так, только на текущей неделе зафиксировано 17 обстрелов мирных граждан, следовавших по гуманитарным коридорам».

Официальный телеграм-канал Министерства обороны РФ, 25.03.2022

Сортировка беженцев#

Полог большой теплой палатки открывается. На улицу выходит молодая женщина, одетая так, как одеваются южане на севере — слишком тепло, хотя в Польше уже скорее весна. В этом своем пуховике, шапке и теплых сапогах женщина шагает по слякоти мимо других палаток, выстроенных вдоль дороги, что ведет к украинскому пограничному кордону.

Лагерь беженцев, как ни странно, немного похож на ярмарку, разве что не играет музыка и лица у людей совсем не счастливые. Но дымятся жаровни, испанцы готовят паэлью огромными сковородами, венгры помешивают раблезианским половником гуляш в десятиведерном котле. Немцы жарят сосиски, кормят сосисками немецких же психологов, которые приехали помогать беженцам, но не нашли достаточно переводчиков и потому маются без дела.

Это Медыка, приграничный польский городок, лагерь первичного приема беженцев, где людей, бежавших из Украины, встречают, оказывают им первую помощь и сортируют. Да-да, как в военно-полевой медицине ключевой процедурой спасения людей является сортировка раненых, так и в деле приема беженцев — сначала сортировка.

Израильтянка — молодая  израильтянка, волонтер ассоциации психологов — переходит границу, не предъявляя никаких документов. Пограничники уже знают ее в лицо, она переходит кордон двадцать раз на дню. Разве что улыбка, приветствие, не слишком политкорректная шутка о южной красоте, и вот женщина уже шагает вдоль очереди машин и пешеходов, выстроившихся с украинской стороны к границе.

Женщина смотрит внимательно. Вот почти новая машина, в салоне мама и двое детей-подростков, эти могут ждать. Вот автобус, не слишком комфортный, холодный, советских еще времен ПАЗик, но люди в автобусе довольно молодые — могут ждать. 

А вот женщина с младенцем, стоит под мартовской изморосью и, кажется, совершенно растеряна.

— Пойдемте со мной.

— Я? Куда?

А вот пожилая женщина. Грузная, еле идет на опухших ногах. В руках у нее стул. Интересно, откуда она волочет за собой стул? Из Чернигова? Из Сум? Из Запорожья? Эта женщина проходит шагов двадцать, садится на свой стул и отдыхает. Потом встает, ковыляет еще двадцать шагов и садится отдыхать снова.

— Пойдемте со мной.

— Я? Куда?

А вот еще довольно благополучно выглядящая женщина с девочкой лет десяти. Но наметанным глазом психолог видит, что женщина эта не в себе, что руку своей дочери сжимает до боли, до посинения пальцев, что девочка морщится, терпит, но не пытается вырваться, по опыту уже зная, что будет только хуже.

— Пойдемте со мной.

— Я? Куда?

— Переведу вас без очереди через границу.

Этих пятерых, распознав в них людей на грани полного истощения, израильтянка переправляет почти без проверки документов через кордон и ведет в свою палатку. А там их ждет Вика Лагодинская, которая мне все это и рассказывает.

Вика — волонтер. Немножко психолог-любитель, но главное — переводчик. Она россиянка по происхождению, еврейка по национальности, у нее IT-компания в Лондоне, многие ее программисты до 24 февраля работали удаленно из Украины, так что проблему беженцев Вика воспринимает как свою. Вика завербовалась в волонтеры через ассоциацию израильских психологов, и это было разумно — ее поставили в график и сказали, когда именно нужно приехать, чтобы заменить переводчика, работавшего до нее. В принципе волонтером в лагерь беженцев можно приезжать и без всякой предварительной аккредитации. Так сделали, например, испанцы: просто явились в Медыку со своими жаровнями, сковородками и ингредиентами для паэльи. Просто зарегистрировались, получили бейджики и кормят паэльей всех без разбора. Однако без предварительной аккредитации можно ведь оказаться и в положении немецких психологов — приехать приехали, но переводчиков им не нашлось, слоняются по лагерю без дела и пожирают сосиски.

Вика купила билет до Кракова, сняла на пару с подругой-психологом неподалеку от Медыки квартиру через Airbnb, арендовала в Кракове машину и отправилась в путь. Не доехав нескольких километров до Медыки, заблудилась в лесу, постучалась в какую-то избушку, вышел мужчина в трусах, махнул рукой — граница там. И вот Вика сидит в израильской палатке, а перед нею пятеро беженок от нуля до семидесяти лет.

Женщина с младенцем, едва войдя в палатку и разомлев от тепла, садится на пол и, кажется, засыпает. Нельзя садиться на пол, это только кажется, что в палатке тепло. Теплый — только воздух, нагнетаемый мощными вентиляторами. Но палатка стоит на земле. Земля холодная. А Вика не успевает предложить молодой матери постелить на землю хотя бы одеяло — старуха придвигает свой стул к Викиному столу.

— Что у вас с ногами?

— Да язвы!

— Какие язвы?

— Да диабет, — старуха отгибает шерстяной чулок и показывает распухшие ноги в диабетических язвах, почти гангрену.

— Диабет?!

— Так у всех же диабет, — отвечает старуха невозмутимо.

— Что вы принимаете?

— Да ничего, травки.

Подобных случаев крайней запущенности хронических болезней у беженцев из украинской провинции Вика встретит множество. Гипертоническая болезнь, диабет, рак — совершенно не леченные. С этими людьми понятно что делать. Их надо отправить в медицинскую палатку.

Тем временем женщина на полу то ли потеряла сознание, то ли спит. Она сжимает младенца, спит и в то же время ее трясет от холода, который успел пронять все ее тело от земли. Вика встает, подходит к ней, наклоняется, трогает за плечо:

— Проснитесь, проснитесь, вы замерзнете.

Пытается бережно взять ребенка, но женщина во сне сжимает малыша мертвой хваткой и что-то бормочет на неизвестном Вике языке. Может быть, это цыганский? Хотя женщина на цыганку не похожа. Ее кое-как удается растолкать, увести за ширму, напоить горячим кофе, сунуть младенцу бутылочку с детским питанием, поскольку почти наверняка у такой изможденной женщины пропало молоко. Сидя на кушетке за ширмой, эта женщина держит в левой руке ребенка, в правой руке бутылочку, чтобы ребенок ел. А сама спит. С ней будет трудно. Ее нельзя отправить в лагерь временного размещения, ее нельзя даже посадить в автобус, везущий беженцев куда-нибудь вглубь страны, ей нужен заботливый и внимательный водитель-волонтер, который доставит ее прямиком в гостеприимную семью или в какой-нибудь женский кризисный центр. Такого водителя, такую семью и такой центр Вика будет искать в волонтерском чате и, конечно, найдет, но надо сначала дать этой женщине поспать хотя бы четверть часа и расспросить ее — вдруг у нее где-то есть родственники, родная сестра в Праге, двоюродный брат на Кипре, вдруг? Тогда Вика найдет через волонтерский чат самолет на Кипр, а заботливый водитель повезет эту женщину в аэропорт и сдаст с рук на руки стюардессам.

Про третью-то женщину Вика и забыла. Она так и стоит у входа в палатку, так и сжимает до посинения руку десятилетней дочки.

— Проходите, — улыбается Вика, — садитесь, я постараюсь вам помочь.

— Я очень хочу в туалет, — отвечает женщина тихо, очевидно стесняясь этого своего желания, и с таким отчаянием, как будто хочет в уборную уже тысячу лет.

— Да, конечно, это вон там, — Вика показывает женщине, где расположены туалетные кабинки.

Но женщина не трогается с места:

— Я не могу оставить ребенка.

— Не беспокойтесь, я пригляжу за вашей девочкой. Как тебя зовут?

Но женщина не трогается с места:

— Держите ее за руку. Вы обещаете держать ее за руку все время, пока меня не будет? Я быстро, две минуты, обещайте!

— Да-да, конечно, — щебечет Вика, берет девочку за руку, ведет к стулу. — Садись. Как тебя зовут?

Женщина делает несколько неуверенных шагов к выходу из палатки, скрывается за пологом, отделяющим теплый воздух внутри от холодного воздуха снаружи, но в то же мгновение возвращается обратно.

— Вы не держите! Вы не держите ее! Держите всегда за руку, вы обещали! Две минуты! Неужели две минуты нельзя подержать?

Девочка покорно вкладывает свои измятые пальцы в Викину руку и тихонько постукивает пальцами по ладони — как тайный знак заговорщиков, секретное рукопожатие, дескать, вы же видите, мама не в себе, просто делайте, что она говорит, и не спорьте.

Как ни странно, с этой женщиной и этой девочкой все довольно просто — они отойдут. Они измождены не физически, просто сильно напуганы. К тому же эта женщина оставила в Украине восемнадцатилетнего сына, которому выезд запрещен по закону о военном положении. Вот и цепляется за дочь, но эта тревога утихнет. Проживут пару дней в безопасности и смогут самостоятельно влиться в один из беженских потоков, который худо-бедно приведет их к какому-то более или менее приемлемому размещению и социальной помощи.

Когда женщина возвращается из уборной, Вика, ни на секунду не теряя контакта, передает пальцы девочки в руку матери и сажает этих бедолаг в автобус, который отвезет их в гуманитарный центр тут неподалеку.

Гуманитарный центр#

Шопинг-молл в Медыке, или вернее уже в Пшемысле, переделан в гуманитарный центр. Говорят, торговые центры в польских городках закрылись еще до войны, из-за эпидемии ковида. Там, где раньше красовались вывески Zara, Uniqlo или даже Christian Dior, теперь одна большая вывеска — «Гуманитарный центр». Общество заядлого потребления как-то само собой сменилось обществом, где главная функция людей — помогать другим. Общества потребления, про которое написаны миллионы экономических работ и которое мы считали залогом нашего процветания, — больше нет. Про общество гуманитарной помощи нобелевские лауреаты по экономике еще не успели написать никаких серьезных работ. Как оно устроено? Откуда берутся блага, которые перераспределяют в гуманитарных центрах? Как объяснить неравенство? Почему кто-то из проживающих в бывшем шопинг-молле окажется желанным гостем в доме успешного голландского адвоката на Майорке, а кто-то будет довольствоваться койкой в шестиместной комнате в хостеле на окраине Познани? Очевидно же, что для кого-то горький хлеб беженства так и останется горьким хлебом вечной неустроенности, а для кого-то беженство обернется началом новой куда более успешной жизни. Как это работает? Чем отличается «правильное» беженство от «неправильного»? Где то место, в котором для беженца закладывается основа будущего успеха или будущего краха всей жизненной стратегии?

Полагаю, здесь, в гуманитарном центре.

На входе охрана. Если в приграничные палатки пускают кого попало, то в гуманитарный центр уже только зарегистрированных беженцев и зарегистрированных волонтеров.

Отсюда первое правило беженца — регистрируйтесь. Как цена великого произведения искусства зависит от провенанса, то есть истории происхождения и продаж, так и устроенность беженца тем лучше, чем непрерывнее цепочка регистраций, ведущая человека от полуразрушенного подвала в Чернигове или Мариуполе до приличного жилья и работы в Кельне или Барселоне.

Многие люди, сильные, молодые, богатые, слишком надеются на себя, пренебрегают регистрационными формальностями. Вот Юлия Лейтес, например, пренебрегала. Уезжала из Киева на дорогой машине с надежными и обеспеченными друзьями, в шутку называла себя VIP-беженкой, отказывалась от помощи. И что же? Ни с кем не посоветовалась о правилах вывоза животных, застряла в Белграде, где пришлось потратить кучу времени, чтобы зарегистрировать ее собаку по кличке Одесса. А ветеринарный врач все тянул и тянул с оформлением документов, все говорил и говорил, что в Украине к власти пришли фашисты, все врал и врал, будто бывал в Одессе и там националисты его, серба, очень сильно обижали. Эта болтовня и крючкотворство были не смертельны, но унизительны.

В большом бывшем торговом зале на ночь расставляют кровати. Днем убирают, чтобы поменять белье, продезинфицировать одеяла, подушки, матрасы и само помещение. Этим занимается польская армия. Практический смысл ежевечернего монтажа и ежеутреннего демонтажа ночлежки в гуманитарном центре — не допустить эпидемий. Боятся вшей, чесотки, тифа, холеры, ковида, в конце концов.

Но есть смысл и символический — не дать беженцам лежать. Мы увидим дальше, что в России беженцы, наоборот, лежат целыми днями, ничего не делают, играют в телефоне, листают новости, но никак не пытаются поправить свое положение — просто ждут. Ежеутренний разбор кроватей вынуждает беженцев встать и идти куда-то — в банк, в паспортный стол, на вокзал, на биржу труда, в церковь — куда угодно. Главное — не лежать.

Я читал, будто некоторые египтологи полагают, что иероглифы внутри древних гробниц суть призывы, побуждения, обращенные к мертвецу: «Проснись! Ты не умер! Встань! Пойди представься богам! Начни свою загробную жизнь, иначе так и пролежишь тут целую вечность набальзамированной колодой». Не знаю, корректно ли я рассказываю о египтологии, но с беженцами дела обстоят именно так: второе непреложное правило беженца — не лежать днем, делать что-нибудь, пока открыты государственные учреждения. Начать свою загробную жизнь, потому что никакого возвращения к прежней жизни не будет.

На самом деле, когда кровати в гуманитарном центре разбирают и лежать больше нельзя, беженки (в большинстве здесь, конечно, дети и женщины) таки выходят на улицу, но — всего лишь покурить. Они стоят и перебирают фотографии в мобильных телефонах, показывают друг другу себя довоенных, в красивых платьях, с букетами, со смеющимися детьми на каруселях, с мужчинами, которые остались теперь в Украине воевать или ждать мобилизации. «Девочки, а кто-нибудь взял хоть одно красивое платье?» Выясняется, что платья не взял никто.

Только одна беженка по имени Марьяна взяла бигуди. Каждое утро Марьяна выходит в красивых локонах. Другие женщины время от времени просят у Марьяны эти бигуди просто подержать в руках. Как символ, материальное свидетельство прошлой жизни, к которой нет возврата, но мало кто из беженцев способен в это поверить.

С самого утра в гуманитарном центре открываются детская комната и стойки — стойки стран, транспортных компаний, стойки, где раздают гуманитарную одежду. Одежда — это важно. Третье непреложное правило беженца — следить за собой. Важно мыться, бриться, чистить зубы, причесываться, красиво одеваться. Люди, включая и государственных чиновников, подсознательно охотнее помогают тем, кто прилично выглядит, легче отождествляют себя с человеком в чистой одежде, чем с человеком в лохмотьях. В этом смысле Марьяна с ее локонами и ежеутренним макияжем поступает правильно, просто не придумала еще, куда ей такой красавице поехать.

На стойках транспортных компаний — множество возможностей. Автобусы вглубь Польши, автобусы в Чехию, автобусы в Германию. Поезда по всей Европе, а в поездах как минимум первые три месяца войны — бесплатный проезд для украинцев. Беда только в том, что в большинство автобусов и поездов нельзя с животными.

Катя Л., волонтер гуманитарного центра в Вене, рассказывает, что по ее опыту каждая четвертая семья беженцев везет с собой питомца. Собаки, кошки, шиншиллы, хомяки, черепахи. Пожилой мужчина с дочкой, а может быть, даже внучкой, подсаживаются к Катиному столу. У девочки на коленях кошачья переноска. Мужчина спрашивает:

— Скажите, здесь  есть кошачий туалет? Понимаете, у нас очень породистый кот, он делает свои дела только в лоток, никак иначе. Он терпит, понимаете?

Кошачий туалет в гуманитарном центре есть. Катя ведет мужчину и девочку в зоологический закуток. Кота выпускают из переноски. Несчастное животное не осматривается в незнакомом месте, не обнюхивает ничего, не крадется, как кошки это обычно делают, а прямиком направляется к лотку и принимается испражняться. Катя утверждает, что никогда в жизни не видела на кошачьей морде такого отчетливого выражения счастья, облегчения от обретенной наконец возможности пописать и покакать.

В этом-то и беда с домашними животными. Они выражают эмоции, мы им сочувствуем. Четвертое непреложное правило беженца гласит — никаких питомцев! Дети помогают беженцу устроиться, звери — мешают. Надо бы усыпить их, пристрелить, не тащить с собой — это же разумно. Но мало какой человек, даже убегая из-под обстрелов, способен бросить кота или пса. Многие люди ради своих зверей так и маются по гуманитарным центрам, не имея возможности найти приличное жилье. Многие ради зверей остались в зоне военных действий. Многие — погибли.

Американский доктор Евгений Пинелис, работавший в Пшемысле, рассказывает, что один ветеринар из Харькова приехал в гуманитарный центр с двадцатью питонами. А на следующий день приехала жена ветеринара и привезла еще двадцать питонов. Сорок питонов жили у доктора Пинелиса в каморке за аптекой. Каждый день ветеринар показывал питонов всем желающим, давал питонов детям подержать на руках, читал о жизни питонов многочасовые крайне занимательные лекции и ходил по стойкам стран, выясняя, в каком государстве лучше всего жить не людям, а питонам. Наконец выяснил — Австралия. И волонтеры на стойках транспортных компаний принялись выдумывать, как переправить из Пшемысля в Сидней сорок огромных змей.

Стойки стран для того и устроены, чтобы беженцы могли собраться с мыслями и решить, в какой стране им будет лучше. К сожалению, большинство украинских беженцев никогда прежде не бывали за границей, не знают никаких языков, кроме родного, и весьма смутно представляют себе, как устроен мир.

На стойках стран и за столиками психологов волонтеры только и делают, что уговаривают беженцев принять разумное решение о том, куда надо поехать. Но разумны эти решения не всегда.

Вот, например, немолодая деревенская женщина с целым букетом хронических болезней. Ей предлагают отправиться на ферму в Германии — привычная среда обитания, хорошее социальное обеспечение для пожилых, отдельный флигель. Но нет, ей втемяшилось в голову, что надо жить в большом городе, потому что там больницы, там врачи, надо лечиться. Убедить ее, что больницы в немецкой провинции ничем не хуже столичных, нет никакой возможности. Из немецких городов она знает только Берлин и Гамбург. В результате вместо того, чтобы привольно жить на ферме в отдельном флигеле, живет в гамбургском хостеле в комнате на двоих.

Или другая женщина, молодая, экзальтированная, всю жизнь мечтала увидеть Париж. От других французских городов отказывается. В результате тоже живет в хостеле, на окраине французской столицы, в районе с дурной криминальной славой. Ни Елисейских полей, ни Монмартра, ни Лувра до сих пор так и не видела.

Несмотря на все старания психологов и волонтеров в гуманитарном центре, многие беженцы, выбирая страну проживания, делают ошибки. Поэтому пятое непреложное правило беженца, правило, которому надо следовать каждому человеку, пока еще не началась война, — путешествуйте! Смотрите мир, приглядывайтесь к обычаям, знакомьтесь с людьми — кто знает, может быть завтра, когда у вас на родине начнут стрелять, когда вы станете беженцем — эти странные люди приютят вас.

Гостеприимцы#

Гостеприимцы — странные. Гостеприимцами в волонтерских организациях называют людей, которые готовы селить беженцев у себя дома. Кроме простого человеческого сострадания, гостеприимцами движет еще одно важное обстоятельство — принадлежность к некоему сообществу, в котором принято селить у себя незнакомых людей, попавших в беду.

Юрий и Карина Ковальчуки находят своих гостеприимцев случайно. Если иметь в виду пять непреложных правил беженца из предыдущей главки, то Юрий и Карина ведут себя не по правилам. Карина, мы помним, отдает всю свою еду незнакомой женщине в Киеве на вокзале. Потом с сыном и неподъемным чемоданом кое-как добирается до Румынии и там — ошибка на ошибке. Надо было зарегистрироваться и получить помощь, но Карина не регистрируется. Надо было поселиться бесплатно, но Карина и Юрий договариваются встретиться в городе Сучава и снять гостиницу, платят там, где можно было бы не платить.

Встречаются, обнимаются, Юрий плачет. Карина, которая всю дорогу только и мечтала, как обмякнет и зарыдает в объятиях мужа, — не роняет ни слезинки.

А дальше опять ошибки. Надо было при помощи психологов и волонтеров в гуманитарном центре тщательно выбрать страну назначения и маршрут, но Юрий и Карина встречают случайных знакомых. Знакомые на своей машине едут в Милан, готовы взять Юрия и Карину с собой, и те соглашаются, совершенно не представляя себе, чем Италия лучше Германии, например, Бельгии или Испании. В Милане Юрий и Карина не находят себе ни дела, ни приюта и в отчаянии звонят знакомому врачу в Кельн. А в этот момент у этого самого врача на приеме — немолодая и весьма обеспеченная пара, Лутц и Галина. Живут одни, дети выросли и разъехались, и — да! да! — готовы, даже очень хотят принять семью беженцев в своей весьма просторной квартире.

Это было бы чудом, счастливым совпадением, надо же, как повезло… Но если Юрий и Карина случайно находят своих гостеприимцев, то Лутц и Галина становятся гостеприимцами не случайно. Не то чтобы они сильно верующие люди, но в районе, где они живут, есть довольно знаменитый пастор. Этот пастор помогал беженцам и во времена Югославской войны, и во времена Сирийской. Благодаря пастору там у них принято между соседями помогать беженцам. И вот почему я говорю, что люди становятся гостеприимцами, как правило, благодаря принадлежности к некоему сообществу.

Самые обширные сообщества — интернетные: Фейсбук, Телеграм… Декан экономического факультета Московского университета Александр Аузан говорит даже, что социальные сети впервые участвуют в этой войне наравне с государствами. Британия защищает интересы британских граждан, Германия заботится о гражданах Германии, а Фейсбук — не как коммерческая структура, а как сообщество людей — защищает граждан Фейсбука.

Когда Рита Винокур, одна из основательниц сообщества «Рубикус», дежурит впервые и впервые сама распределяет беженцев по гостеприимцам, ей в чат приходит сообщение: «Здравствуйте, мы семья пять человек, едем на поезде из Кракова в Берлин, будем в Берлине в 12 ночи, что нам делать?» По европейскому времени восемь вечера. У Риты в Пенсильвании полдень, слава богу. Немножко времени есть, но Рита неопытная, не понимает еще, что беженцев на вокзале наверняка встретят волонтеры и не дадут пропасть. Поэтому стремглав ищет квартиру, где можно было бы поселить вот буквально четыре часа спустя пять человек.

У Риты есть чат «Рубикуса», у Риты есть аккаунты в социальных сетях: «Братцы, кто знает, куда поселить в Германии пять человек срочно?» В ответ слова поддержки — неконструктивно. Заявления типа «невозможно найти квартиру для пяти человек за четыре часа» — неконструктивно. И наконец вот — есть квартира в Мюнхене, готовы поселить, ура!

Рита принимается срочно искать водителя, который имел бы достаточно большую машину, чтобы в нее поместилось пять человек с багажом, и готов был бы в полночь встретить беженцев на вокзале в Берлине и сразу везти в Мюнхен через всю страну. В чате слова поддержки — неконструктивно. В социальных сетях комментарии про то, что таких водителей не бывает, и наконец вот — есть водитель с минивэном, который готов в полночь стартовать из Берлина с семьей беженцев хоть на Марс.

Тем временем Рита переписывается с незадачливыми путешественниками и узнает, что ни один из пятерых членов семьи не говорит ни на каком языке, кроме русского и немного украинского. Это плохо, водитель говорит по-немецки и немного по-английски. Общаться будут знаками. Еще Рита узнает, что на телефоне у семьи кончаются деньги и они не понимают, как в Германии пополнить счет. Еще…

И вот тут удар. Звонит этот гостеприимец из Мюнхена, извиняется и говорит, что не может никого больше пустить в свою квартиру. Он просто очень добрый человек, но очень рассеянный. Он пускает всех, кто просится, но совершенно забыл, что давно уже обещал пустить другую семью, и вот же прямо сейчас эта семья вваливается в его дом с детьми, чемоданами и шиншиллой.

И все начинается снова. Снова чат «Рубикуса», снова социальные сети, снова неконструктивные комментарии о том, что нельзя найти квартиру для пятерых за оставшиеся два часа, и наконец вот — кто-то в чате вспоминает про Женщину-с-Лебедями. Эта женщина живет где-то далеко в деревне. Несколько раз обращалась в разные волонтерские сообщества в интернете и предлагала для беженцев свой просторный дом. Женщиной-с-Лебедями волонтеры прозвали эту гостеприимицу потому, что к своим предложениям принять беженцев она прикладывала фотографии спален. Спальни эти были в идеальном немецком порядке: разглаженные пуховые перины, аккуратно заправленные покрывала и на каждой кровати — альпийской белизны полотенце, сложенное в виде лебедя. В результате все складывается хорошо. Водитель встречает эту семью из пяти человек в Берлине. Женщина-с-Лебедями ждет их до пяти утра и готовит горячий завтрак. Принимает там у себя в предгорьях Альп как родных. А Рита Винокур в Пенсильвании удовлетворенно заканчивает дежурство.

Я только хочу обратить внимание на одно немаловажное обстоятельство. Эта почтенная фрау, живущая где-то на хуторе, свое объявление о готовности принять беженцев разместила не на пустынной горной дороге, не в местной газете и не на сайте объявлений о сдаче жилья, а в социальных сетях. И не знающая никаких иностранных языков украинская семья из пяти человек пусть и поздно, но догадалась все-таки обратиться за помощью в волонтерскую сеть «Рубикус». И отсюда вывод: чтобы беженцы и гостеприимцы нашли друг друга, нужно сообщество. Иными словами, если вы пользователь социальных сетей, вы найдете жилье и работу, будучи беженцем. Если вы ими не пользуетесь, а только смотрите телевизор — будете жить в хостеле или в бывшем торговом зале, получать маленькое пособие, питаться гуманитарной едой и ждать, пока кончится нескончаемая война и можно будет вернуться в разрушенный дом.

Чужие законы#

Первые дни с тех пор, как в квартире поселяются беженцы Карина и Юрий, Галина их кормит. Готовит двойной объем еды, как будто в квартиру вернулись давно разъехавшиеся дети. Это непривычно. Еще непривычнее готовить и есть вегетарианские блюда, но не будешь же стряпать для двух семей разные обеды. Первое время это даже занимательно, но к концу недели Галина заметно устает, а Карина все никак не может прийти в себя и заняться помощью по хозяйству. А Юрия почти никогда нет дома, он в соответствии с непреложными правилами беженца бегает по инстанциям, оформляет документы, открывает банковские счета, добивается пособий. Это правильно, но по хозяйству не помогает и он. А маленький сын Карины и Юрия ходит за Галиной следом и просит спуститься с ним в кладовку, где — сама же Галина ему и сказала — свалены игрушки, оставшиеся от Галининых детей. Это очень трогательно, но мальчик отвлекает Галину от работы, а Галина уже отвыкла от того, что в доме есть малыш, всерьез полагающий, будто самым насущным делом в данный момент является строительство башни из лего.

К тому же Юрий и Карина жаворонки, а Галина и Лутц — совы. Галина готовит ужин тогда, когда у Карины и Юрия уже слипаются глаза, а сын их спит. И наоборот, мальчик требует завтрака ранним утром, всего через пару часов после того, как Галина и Лутц легли спать.

Хорошо, что квартира довольно большая и двум семьям с разными привычками удается не беспокоить друг друга. Хорошо, что в социальном смысле семьи похожи: украинцы занимаются музыкой, немцы — литературой. Хорошо, что, прожив у Галины и Лутца две недели, Карина все же осваивается и берет на себя хозяйственные заботы по крайней мере о собственной семье. Хорошо, что Юрий получает пособие и начинает принимать участие в расходах. Хорошо, что семьи симпатизируют друг другу и как-то притираются в бытовом смысле. Другим семьям гостеприимцев и беженцев это удается не всегда.

Когда Юрий и Карина немного обживаются, пастор приглашает их с Лутцем и Галиной в церковь — специальная служба, чтобы община могла приветствовать и собрать благотворительную помощь для украинских гостей. Юрий поет в церкви итальянские арии и украинские песни. Пастор читает проповедь. Это необычная проповедь, пастор читает ее, стоя с Юрием рядом. Пастор благодарит Бога — за то, что спас Карину и малыша из-под бомбежек, за то, что привел эвакуационные поезда и автобусы в Румынию, за то, что помог семье Ковальчуков собраться вместе и найти себе таких чудесных гостеприимцев, как Карина и Лутц. И Юрий на своем слабеньком немецком вторит: благодарит Бога за спасение, за эвакуационные поезда, за воссоединение семьи, за Галину и Лутца в Кельне. А Галина и Лутц сидят на четвертом ряду скамеек и хихикают. О Боге Юрий им уже рассказывал за вегетарианскими ужинами, пытался обратить их в свою веру, вот они и хихикают.

— Аминь! — говорит пастор.

— Харе Кришна, — вторит Юрий негромко, но уверенно.

И тут уж Лутц не может сдержать тихого смеха.

После службы к Лутцу подходят прихожане, почти незнакомые с ним, потому что Лутц в Бога не верит и в церковь не ходит почти никогда, разве что по особым случаям. Состоятельные люди, люди, живущие в больших домах и квартирах, подходят спросить, как это Лутц добыл себе беженцев. Они бы тоже хотели пустить беженцев к себе в дома, писали в государственные службы, предлагали свое гостеприимство, но от государственных служб нет ответа. Германия исправно платит беженцам деньги, но организовывать своих граждан в помощь беженцам Германия не умеет. Про «Рубикус» и другие волонтерские организации кельнские прихожане не слышали никогда. Заполнили бы заявку на сайте и получили бы беженцев хоть сто человек.

После службы Галина не сразу идет домой, а заходит по делам в банк. В банке — очередь. Беженка из Украины (у нее еще и ребенок с синдромом Дауна, все время отвлекает от попыток объясниться знаками) никак не может растолковать клерку свои проблемы и никак не может понять решений, которые предлагает клерк. Галина становится переводчицей, беженка благодарит. Галина злится на государство, которое дает деньги, но не думает, каково это — оформить без знания языка необходимые документы. Про «Рубикус» ни Галина, ни беженка, ни клерк не знают ничего. Заполнили бы заявку, «Рубикус» нашел бы волонтера, который пошел бы с беженкой в банк, и другого волонтера, которые поиграл бы с больным ребенком.

С «Рубикусом» всем было бы легче, однако и волонтеры группы «Рубикус» получают довольно много жалоб как от беженцев, которых вели от самого фронта, так и от гостеприимцев, альтруизмом которых так восхищались. Жалобы бывают существенные, так что приходится беженцев переселять, а бывают комические, основанные на непонимании культурных различий.

Один из немецких гостеприимцев, например, всерьез жалуется, что женщина, которая у него поселилась, регулярно унижает и бьет своего семилетнего ребенка. Немец не понимает языка, но видит, что всякий раз, когда мальчик собирается на прогулку, садится на пол и неловко завязывает шнурки, мать кричит на него, а стоит малышу подойти к двери, бьет его по голове. Хозяин пытался предупреждать свою гостью о недопустимости подобного поведения, но та не понимает по-немецки. Обращался даже в полицию, приехали полицейские, пытались провести профилактическую беседу, но женщина только крутит головой и повторяет «нихт ферштейн».

Сама беженка, в свою очередь, утверждает, что ребенка горячо любит, холит и лелеет, везла двенадцать дней от Харькова и тряслась над ним, как орлица над орленком. (В этот момент волонтер «Рубикуса» воображает себе трясущуюся орлицу и не может сдержать улыбки.) Что же касается крика, то любящая мать сроду на своего сыночка-кровинушку не кричала, а просто она так разговаривает. А подзатыльник в дверях — чисто символический и очень помогает от сглаза. А хозяину своему женщина, конечно, благодарна, но на самом деле он зануда и кляузник. Приходится волонтеру «Рубикуса» сначала объяснять немцу магический смысл украинских подзатыльников, а потом объяснять украинке, что вообще-то в Европе не принято повышать голос и поднимать руку на детей. Кое-как конфликт улаживается.

Но на следующий день приходит жалоба от фермера из Баварии. Он поселил у себя три семьи беженцев и предложил им, чтобы не сидеть без дела, оказывать кое-какую помощь по хозяйству. Нет, если бы они нашли работу, фермер, конечно, не занимал бы их своей картошкой и цыплятами, но они сидят целыми днями на лавке у дверей и смотрят в мобильные телефоны. Предложил заняться делом, и что ж вы думаете? Беженки не просто отказались, а нажаловались в правозащитные феминистские организации, что их, дескать, тут эксплуатируют и держат в рабстве.

А на другой ферме, наоборот, владелица принесла своей гостье свежего молока от своих коров для ребенка, так женщина в ответ потребовала безлактозного молока. Простите, но мои коровы не дают безлактозное молоко. А еще через день приходит жалоба от беженца, который получил пособие и хозяин предложил ему участвовать в платежах за свет и воду, — как, это же мои деньги! А на третий день жалоба от беженца, у которого хозяин поинтересовался, как долго тот собирается гостить и ищет ли работу и жилье. Вот сволочь, сначала позвал, а потом гонит.

По части серьезных жалоб лидирует Испания. Там многие альберги, то есть гостиницы, превращенные в центры размещения, не выпускают беженцев, держат взаперти и кормят только рисом и фасолью, которые поставляет Красный Крест. А если кто-то хочет отправиться в город искать работу, то грозят не пустить обратно на ночлег и выкинуть на улицу вещи.

Ну, и разумеется, не обошлось без мошенничества и преступлений сексуального характера. Лично мне известно два случая, когда красивых женщин приглашали жить в комфортабельный дом, но дом этот оказывался домом терпимости.

Не надо только думать, будто ссоры, скандалы и преступления происходят с беженцами сплошь и рядом. Не знаю, как я бы себя повел, если бы жила у меня в доме совершенно незнакомая семья. Подавляющее большинство беженцев и гостеприимцев, конечно же, приличные люди. Но когда на небольшую Европу накатывает многомиллионная человеческая волна, надо понимать, что просто по закону больших чисел скандалы и преступления будут.

Раздать свободу#

Тем не менее тотальное недоверие к беженцам — это последнее, что мы можем себе позволить. В румынском приграничном городке Сирет, прямо возле контрольно-пропускного пункта, за которым украинская граница, стоит молодая женщина и — раздает беженцам наличные деньги.

— Постойте, — останавливает она старуху или женщину с ребенком. — Возьмите деньги.

— Я? Мне не надо, — первым делом люди обычно отказываются.

— Нет-нет, возьмите, вы ничего за них не должны. Ничего не надо подписывать. Просто мы хотим вам помочь. Возьмите, потратьте на что угодно. И идите, там дальше палатки волонтеров, в них тепло, еда и одежда…

Сирет в горах. В горах зимой очень холодно. Женщину зовут Наташа Дукач. Она скрипачка из Харькова, но давно живет в Америке. Ее муж Семен Дукач — эмигрант из Советского Союза, успешный предприниматель, инвестирует в смелые IT-проекты. Их приятель Алекс Фурман — тоже советский эмигрант и успешный бизнесмен, владеет генетическими лабораториями в Калифорнии. Его жена Марина… Одним словом, эти четверо основали благотворительную организацию Cash for Refugees. Вернее, не сразу основали организацию, а поначалу просто поехали на украинскую границу раздавать беженцам свои деньги.

— Постойте. Возьмите…

— Я? Мне не надо.

Алекс рассказывает, что приехал в Румынию с двадцатью тысячами долларов собственных денег, а пока раздавал их беженцам примерно по сотне долларов на человека в евро или румынских леях, друзья и знакомые накидали ему на счет еще тысяч двести. Так и пошло. Раздавать получалось медленнее, чем приходили благотворительные пожертвования. Вернувшись в Америку через неделю, Алекс организацию таки зарегистрировал, к этому моменту на счету было уже полтора миллиона. Подключались большие спонсоры, даже голливудские звезды.

— Что мы будем делать, когда придет налоговая и потребует отчитаться за деньги? — спрашивал Алекс Семена.

— Ну, либо они поверят, что мы раздали все эти деньги беженцам, либо заплатим налоги из своих, — отвечал Семен. — Мы же справимся?

Раздавать деньги беженцам самостоятельно уже не получалось. Наняли волонтеров. Волонтеры каждое утро получали у Наташи, Алекса или Марины толстую пачку денег, целый день раздавали, пытаясь выбирать из толпы стариков, больных и женщин с младенцами, а к вечеру приносили отчет, который не приняла бы ни одна налоговая на свете — листок с галочками, каждая галочка — человек, получивший небольшое денежное вспомоществование.

Румынские полицейские, пожарные, военные и священник местной церкви поначалу считали волонтеров Cash for Refugees мошенниками, но потом поняли, что они просто сумасшедшие, и стали им помогать — разрешили стоять у самого пропускного пункта, познакомили с местными властями.

Когда поток беженцев через Сирет немного спал и понятно стало, что большинство беженцев не пересекают границу, а остаются жить в Черновцах, размещаясь в церквях и спортивных залах, — поехали в Черновцы. Устроили офис, завели базу данных, стали раздавать безналичные деньги, то есть переводить людям на карточки примерно по сто долларов. Посчитали, что обеспечение единовременным пособием двухсот тысяч беженцев в Черновцах обойдется в $15 миллионов — и это реальная сумма, ее действительно можно собрать. Алекс думал, что ​​Cash for Refugees просуществует несколько недель, пока не подключатся большие международные организации. Но, похоже, деятельность случайно основанной благотворительной организации не так-то просто остановить даже ее основателю. Жертвователи требуют продолжения. Людям нравится, когда беженцам раздают не одеяла и не горячий суп, а деньги.

— Потому что, — говорит Алекс, — мы раздаем им немножко свободы. Да, их кормят, их одевают, но до 24 февраля они могли не только есть и одеваться, они могли еще выбирать, купить ли им зарядку для мобильного телефона или ракетки, чтобы играть в бадминтон. Они были свободными, как я. Теперь вместе с деньгами мы раздаем им немножко свободы, и это трудно остановить. Если начнется голод в Африке, мы поедем туда и тоже будем раздавать деньги, то есть свободу, а не только хлеб.

Предел альтруизма#

Возможно, Алекс ошибается. Честно говоря, самоотверженным нельзя быть долго. На седьмой день своей волонтерской работы в Медыке Вика Лагодинская встречает в гуманитарном центре ту самую женщину, которая накануне не могла выпустить руку дочери, даже чтобы пойти в туалет. Теперь мама и дочка просто шагают рядом, никто никого не держит. Женщина узнает Вику, обнимает, и в этот момент Вика вдруг чувствует, что смертельно устала, что просто не может больше заниматься беженцами, переводить их документы, слушать их трагические истории и даже радоваться их маленьким радостям. Слава богу, завтра Вику сменят. Очень правы оказались израильские психологи, когда завели порядок приглашать волонтеров не больше чем на неделю — за неделю волонтер выгорает.

Евгений Пинелис работает в Пшемысле десять дней. Он совершенно счастлив, чувствует себя очень на своем месте и — вот же признак психологического равновесия — даже не листает новости и не слушает каждый вечер брифингов советника украинского президента Алексея Арестовича. Но на десятый день у Евгения как будто гаснет внутри лампочка. Подходит к концу потраченный на волонтерство отпуск, и Евгений с радостью уезжает домой в Нью-Йорк работать врачом-реаниматологом — это, оказывается, легче, чем выполнять в лагере беженцев фельдшерскую работу.

А Ольга Соколова спит. Уже двадцать три часа подряд, почти сутки. У Ольги в Москве успешный виноторговый бизнес. Ольга модная, умная, современная, очень любит путешествовать, но стыдно как-то путешествовать по Европе, в то время как на востоке ее люди путешествуют на танках или эвакуационных поездах.

Ольга говорит, что характер у нее кошачий, ей нужна свобода передвижения. Она говорит: «Я, может быть, никуда и не уйду, но дверь должна быть открыта». Со времен эпидемии ковида Ольга завела себе «тревожный чемоданчик»: банковская карта, выпущенная на Мальте (очень пригодилась после 24 февраля), два заграничных паспорта, наличные доллары и евро, три сертификата о прививках Pfizer — вот что по нынешним временам делает человека свободным.

Ольга с начала войны смотрит новости и испытывает странное чувство: происходят судьбоносные события, а она в этих событиях не участвует. А надо. Надо самой, своими глазами увидеть этих людей, которым мы разрушили города и жизни. Надо понять, насколько они нас ненавидят. С такими мыслями Ольга ищет авиабилеты, чтобы полететь в Берлин и поработать недельку на Центральном вокзале волонтером и переводчиком для беженцев — так теперь успешные бизнесмены проводят отпуск.

Прямых рейсов нет. Лететь через Стамбул стоит тысячу евро, через Абу-Даби три тысячи, поэтому Ольга летит в Минск, автобусом добирается до Вильнюса, из Вильнюса летит в Берлин. В каждом городе ее встречают друзья — я же говорил, в условиях войны, чтобы жить более или менее нормальной жизнью и иметь возможность кому-нибудь помочь, надо самому непрестанно получать помощь от людей, с которыми дружишь виртуально в социальных сетях.

На Центральном вокзале в Берлине Ольга проходит инструктаж, то есть выслушивает, где и какие возможности есть для беженцев, надевает форменный волонтерский жилет с желтым погоном (знак владения русским языком) и еще наклеивает на грудь стикер, сообщающий, что носитель сего владеет русским и английским.

В таком виде Ольга просто разгуливает по вокзалу. Время от времени к ней обращаются другие волонтеры и просят что-то перевести. Иногда она видит стайку подростков и подходит к ним сама (так инструктировали), расспрашивает, где их родители, просит позвонить маме, убеждается, что дети не сбежали и не потерялись. С этими подростками Ольга говорит в частности и о войне. Больше всего подростки боятся, как бы президент Украины Зеленский не остановил войну до победы, не заключил бы мир в обмен на территории. Нет, говорят подростки, войну нужно довести до конца, освободить всю украинскую землю, включая Донбасс и Крым. А русских при этом подростки не ненавидят. Ну, вот Ольга же русская и не скрывает, что русская из Москвы. Ну и что, говорят подростки, русские разные, мы ненавидим тех, кто на нас напал.

Или вот пришел поезд, и, когда толпа пассажиров схлынула, на перроне остались сидеть на чемоданах двое неприкаянных стариков.

— Здравствуйте, вы беженцы? — подходит к ним Ольга.

— Да.

— А вы чего тут сидите?

— А мы не знаем, куда идти.

Ольга подхватывает их чемоданы, тащит к эскалатору, достает старикам билеты в Дюссельдорф, куда они, оказывается, едут к дочери, объясняет, что лучше ехать на утреннем прямом поезде, чем сейчас на поезде с двумя пересадками — в итоге быстрее приедете, — и устраивает на ночлег.

— Вы русские тут в Германии такие добрые, — говорят старики. — Чего ж в Москве-то такие злые?

— Я русская из Москвы, — не скрывает Ольга.

— За что же вы нас так? — причитает старушка.

И женщины обнимаются.

Такие волонтерские прогулки по вокзалу Ольга выдерживает три дня. Через три дня уходит от друзей, у которых гостит в Берлине, снимает номер в гостинице, ложится и спит — целые сутки напролет. Способность человека к активному альтруизму и состраданию — ограничена.

DOI: 10.55167/ececc503bce5