«Свобода» как способность и «свобода» как представление#

Илья Булов
Кандидат философских наук

DOI 10.55167/4d54f3dd30a9

Аннотация. В статье на примере понятия «свобода» рассматривается то, как выбор теории понятий влияет на описание нормативных понятий. Рассматриваются два основных подхода к психологической природе понятий: репрезентационный и абилитистский. Согласно первому, понятия — это ментальные репрезентации, согласно второму — когнитивные способности. Сначала даются описания указанных подходов, затем показывается как при помощи каждого из них можно описать нормативные понятия. Данный вид анализа позволяет продемонстрировать, как абилитистская оптика проливает свет на некоторые аспекты нормативных понятий, в частности на их мотивационный заряд и их практико-ориентированность.

Ключевые слова: свобода, понятия, способности, репрезентации

Введение#

Мышление занимает собой огромную часть жизни мыслящего существа. Думаю, большинство из нас согласится с тем, что социальная реальность и наше восприятие социальной реальности в существенной степени зависят от содержания мыслей (наших и других людей). Такое социальное и политическое явление как свобода, кажется, хотя бы отчасти зависит от того, как мы мыслим свободу: как в нашей психике работает понятие «свобода». Если мы хотим исследовать свободу как социальное явление во всей его полноте и сложности, кажется важным разобраться с тем, как работают наши мысли, связанные со свободой. Одним из шагов на пути к пониманию того, как устроено мышление, нам представляется прояснение природы составных элементов мышления — понятий. Таким образом, чтобы прояснить некоторые аспекты свободы, здесь мы обратимся к понятию СВОБОДА¹. Однако речь здесь не идет о классическом философском методе работы с понятиями, то есть концептуальном анализе. Здесь мы бы хотели рассмотреть как описание устройства понятия СВОБОДА сказывается на нашей трактовке взаимодействия этого понятия и феномена свободы.

О понятиях мы можем говорить как об абстрактных феноменах (подобных математическим объектам) (Peacocke, 1992; Zalta, 2001) или как о феноменах психики — составных частях мысли. В разговоре о понятии «свобода» нам представляется целесообразнее остановиться на психологическом аспекте понятия, так как кажется, что именно он оказывает большее влияние на социальную и политическую реальность. В отличие от психических явлений, абстрактные феномены, существующие вне времени и пространства, согласно стандартной трактовке, не могут вступать в причинно-следственные связи с феноменами окружающего мира. Это отличает их от феноменов психической реальности, которые могут быть причинами наших действий или сами находиться под влиянием внешней реальности.

Что же такое понятия как ментальные единицы? Есть два стандартных ответа на этот вопрос. Первый ответ гласит, что понятия — это ментальные репрезентации (Fodor, 1987; Prinz, 2002; Laurence & Margolis, 2007; Carey, 2009). Согласно второму, менее популярному ответу на данный вопрос, понятия — это когнитивные способности (Geach, 1957; Kenny, 2010; Noë, 2015; Bulov, 2023). Здесь мы рассмотрим каждый из этих подходов и покажем, как каждый из них будет трактовать понятие СВОБОДА и его взаимодействие с феноменом свободы.

Репрезентационалистский подход#

В современных исследованиях понятий преобладает точка зрения, согласно которой понятия — это ментальные репрезентации/символы/файлы. Данную позицию принято связывать с работами Дж. Фодора и репрезентационной теорией разума (the Representational Theory of Mind). Хотя традицию говорить о понятиях как о ментальных образах можно проследить и в более ранних философских текстах: например, в работах Декарта или Локка². Указанный подход обычно называют психологическим или репрезентационным. Здесь мы будем использовать оба эти названия. Наиболее популярная сегодня версия репрезентационной теории разума — гипотеза языка мышления, разработанная Дж. Фодором (Fodor, 1975). Согласно гипотезе языка мышления устройство человеческой психики похоже на устройство языка. Это сходство можно усмотреть в двух ключевых для нас аспектах. Во-первых, и язык, и мышление, согласно Фодору, обладают композициональными свойствами. Так, в языке слова по правилам грамматики складываются в предложения и словосочетания. Сходным образом в мышлении простые элементы — понятия по правилам, заданным устройством психики, образуют более сложные, составные единицы: сложные понятия и мысли. Во-вторых, как и языковые единицы (слова, словосочетания, предложения) ментальные единицы (понятия, мысли) имеют содержание, т.е. они всегда о чем-то. Например, понятие СОБАКА о собаке (как и слово «собака»), а понятие ОПОССУМ об опоссуме. То, о чем понятия/мысли называют содержанием этих понятий/мыслей. Наличие содержания у понятий и позволяет говорить сторонникам гипотезы языка мышления о том, что понятия — это ментальные репрезентации (т.е., представления). Мы не будем углубляться в детали того, что значит «репрезентировать» для понятия, согласно данной теории. Скажем лишь, что для Фодора репрезентация характеризуется прежде всего надёжной каузальной связью между репрезентацией и репрезентируемым. Так, ментальная репрезентация СОБАКА репрезентирует собаку в силу того, что она вступает в надежную каузальную связь с различными проявлениями собаковости в мире: изображениями собак, реальными собаками, различными собачьими качествами (лаем, шерстистыми лапками и т. п.) и т.д. (Fodor, 1987, 100).

Несмотря на популярность психологического подхода, нельзя сказать, что он обходится без критики. Далее мы кратко обрисуем некоторые замечания к психологическому подходу, которые нам кажутся наиболее существенными. Сразу оговоримся, что подробно углубляться в дискуссию по каждому замечанию мы не будем. Нет никаких сомнений, что сторонникам психологического подхода есть, что ответить на эти возражения. Однако наша цель здесь заключается не в том, чтобы окончательно разгромить психологический подход. Указав на эти замечания, мы хотим продемонстрировать, что репрезентационный подход не является таким уж беспроблемным, каким он может изначально показаться. И, если это действительно так, то имеет смысл присмотреться к альтернативному подходу, который мы чуть позже рассмотрим.

Первая проблема психологического подхода состоит в том, что его сторонники дают описания понятиям через термин, который сам требует прояснения. Что такое ментальные репрезентации, прояснить не легче, чем то, что такое понятия. О ментальных репрезентациях однозначно мы можем сказать лишь то, что они «в уме» и то, что они «указывают», но не более. Стратегия, при которой мы проясняем один спорный аспект феномена (метафизику понятий) через другой спорный феномен (ментальные репрезентации), кажется неудачной. На проблему дополнительно указывает множество разнящихся между определений ментальных репрезентаций. Так, например, Х. Ройтблат определяет ментальные репрезентации как любые внутренние изменения, вызванные столкновением с опытом (Roitblat, 1982). Для А. Ньюэлла репрезентировать — значит обозначать (designate). При этом обозначение он трактует следующим образом: «объект X обозначает объект Y в процессе [ментальном в данном случае — Б. И.] P, если состояние P, когда он принимает X в качестве входных данных, зависит от Y»³ (Newell, 1980, 156). А для Лоренса и Марголиса ментальные репрезентации — составные части пропозициональных установок⁴, то есть ментальных состояний субъекта по отношению к пропозиции⁵ (Laurence, Margolis, 2007, 563). Разные трактовки этого термина приводят некоторых исследователей к выводу о том, что «ментальная репрезентация» — это зонтичный термин, имеющий структуру семейного сходства (Cummins, 1989).

Вторая проблема данного подхода заключается в том, что наличие репрезентации нельзя (или по крайней мере, представляется крайне затруднительным) подтвердить или опровергнуть экспериментально. Хотя утверждения о том, что в психике есть та или иная репрезентация, как кажется, претендует на то, чтобы быть высказыванием о том, как устроена психика. А такие утверждения, чтобы иметь вес, должны быть подкреплены эмпирически. Эксперименты, призванные, по мнению сторонников психологического подхода, показать наличие той или иной репрезентации в психике, в действительности, демонстрируют лишь способность (или способности) психики выполнять ту или иную задачу. Так, есть ощутимый разрыв в объяснении между утверждением о том, что в психике есть репрезентация R и экспериментальными данными, демонстрирующими способности психики, относительно феноменов, связанных с R. Например, эксперимент Элизабет Спелке и Филиппа Келлмана (Kellman and Spelke, 1983) иногда приводится как свидетельство того, что в психике есть представление (репрезентация) о пространственно-временной целостности объекта (Carey, 2009, 55). В данном эксперименте 3-месячным детям показывали движущийся блок со скрытой частью в центре. После чего скрытую часть убирали, и в ряде случаев это оказывались два движущихся блока, а в других случаях это оказывался один единый блок. Как показал эксперимент, дети в среднем смотрели дольше, когда им показывали, что перед ними на самом деле два синхронно движущихся блока, а не один цельный (то есть для них это была более необычная ситуация, согласно принятой в эксперименте методологической рамке). Оставив в стороне критику и обсуждение методологических ограничений эксперимента, обратим свое внимание на то, что этот эксперимент может нам сказать о психике ребенка. Дети в данном эксперименте не демонстрируют экспериментатору ментальную репрезентацию. Единственное заключение, которое мы можем сделать, если даже мы полностью примем результаты эксперимента — у детей есть способность воспринимать объекты целостно в пространстве и времени. От тезиса «у детей есть способность воспринимать объекты целостно в пространстве и времени» нужно сделать весьма существенный шаг к утверждению «у детей есть ментальные репрезентации пространственно-временной целостности», и, кажется, что хороших обоснований (в первую очередь, экспериментальных) того, почему мы должны делать этот шаг, мы вряд ли найдем.

Третья проблема психологического подхода заключается в сложностях с объяснением частичного владения понятиями. Так, есть такие понятия, которыми мы, как кажется, владеем лишь отчасти. Так, например, я знаю слово «синхрофазотрон» и могу в некоторых контекстах применять его вполне успешно, однако адекватно описать, что это такое я вряд ли смогу. Значит ли это, что я владею понятием СИНХРОФАЗАТРОН? Кажется, что лишь частично. Но что значит владеть ментальной репрезентацией частично, учитывая, что для большинства сторонников психологического подхода ментальная репрезентация — это минимальная единица мышления?

Еще одно затруднение, с которым сталкивается сторонник психологического подхода — объяснение сложных понятий вроде КВАДРАТНЫЙ КОРЕНЬ ИЗ ДВАДЦАТИ ДВУХ. Во-первых, кажется маловероятным сценарий, при котором мы держим в голове подобные ментальные репрезентации. Намного более вероятным представляется положение дел, при котором мы владеем общим принципом использования таких понятий. Абсурдно предполагать, что для каждого числа у нас в голове есть ментальная репрезентация его корня (хотя нельзя сказать, что мы данным понятием не владеем). Во-вторых, непонятно, что вообще значит иметь ментальное представление квадратного корня из двадцати двух. Вышеперечисленные определения не дают нам достаточно исчерпывающего ответа на этот вопрос.

Существуют еще множество трудностей, стоящих перед сторонниками репрезентационализма, которые связаны прежде всего с проблемами гипотезы языка мышления. Одна из таких проблем — аргумент регресса (Blackburn, 1984; Laurence, Margolis, 1997), согласно которому обучение языку мышления требует еще одного первичного языка. А обучение такому первичному языку также требует язык, который будет опосредовать обучение. Такая цепочка рассуждений неминуемо уводит в бесконечный регресс, что является проблемой для гипотезы языка мышления. Мы не будем подробно останавливаться на аргументе регресса и других возражениях против языка мышления, т.к. их полное изложение ввиду множества нюансов требует отдельного рассмотрения. Вместо этого далее мы рассмотрим альтернативный подход к трактовке психологического аспекта понятий — абилитистский подход.

Абилитистский подход#

Подход, который мы далее будем называть абилитистским (от англ. ability), является менее распространенным сегодня. Абилитизм (Geach, 1957; Kenny, 2010; Noë, 2015; Bulov, 2023) рассматривает понятия в качестве ментальных способностей. Так, например, Питер Гич пишет, что понятия — «способности, проявляемые в актах суждения»⁶ (Geach, 1957, 7), а Энтони Кенни пишет, что понятия — это «…специфические способности, которые являются определенными упражнениями универсальной способности ума»⁷ (Kenny, 2010, 105).

Термин «способность» Кенни объясняет с помощью аристотелевского разделения потенциального и актуального. В этом разделении потенциальным является способность, а актуальным — использование способности её обладателем. Так, понятие СОВА отлично от непосредственного использования в языке слова «сова», которое связано с понятием СОВА. Кенни также замечает, что обладатели способностей отличны от самих способностей, а способности отличны от их реализации: способность стрелять из лука отлична от непосредственных упражнений в стрельбе и от персоны, которая стреляет. Также способности следует отличать от их носителя (vehicle) — непосредственного физического воплощения. Таким физическим воплощением являются сети нейронов и их физическое взаимодействие.

Следует отдельно сказать, что абилитизм нейтрален к тезису о наличии ментальных репрезентаций. Абилитизм лишь говорит о том, что понятия не являются ментальными репрезентациями. Так, способности в рамках абилитизма могут использовать ментальные репрезентации для осуществления разных задач. В этом смысле абилитизм не противоречит репрезентационалистской теории ума, но и не предполагает о ее истинности.

И Кенни и Гич утверждают (или, по крайней мере, намекают), что такие понятия-способности предполагают координацию между собой ряда других способностей. Как говорит П. Гич, обладание понятием в этом смысле подобно умению играть в шахматы, так как последнее предполагает множество других способностей, связанных с правилами игры (прежде всего, способностями передвигать каждую из фигур) (Geach, 1957, 13). Нам эта интуиция кажется верной. Поэтому здесь мы будем говорить о такой версии абилитизма, которая развивает эту интуицию. Так, наиболее сильная с нашей точки зрения версия абилитизма гласит, что понятие состоит из управляющей когнитивной способности и группы подчиненных когнитивных способностей⁸. Так, например, понятие СОБАКА можно разбить на группу подчиненных когнитивных способностей: 1) способность корректно применять языковую единицу «собака», 2) способность определять собачек в своем зрительном и/или слуховом поле, 3) способность категоризировать собачек и соотносить их с другими феноменами мира и т. д.⁹ Также владение понятием СОБАКА предполагает наличие управляющей способности, которая отвечает за то, чтобы (1), (2), (3) сводить вместе и эффективно между ними переключаться.

Абилитизм решает те проблемы, на которые мы указали, когда говорили о репрезентационном подходе. Так, например, термин «когнитивная способность» кажется довольно простым и функциональным. Этот термин широко применяется в экспериментальной психологии, различных областях биологии и поведенческой нейронауке. Он отсылает к множеству внутренних человеческих способностей (например, память или внимание), связанных с обучением и решением задач, и рассматривает их как компоненты психики [Benjafield, Smilek, Kingstone, 2010]. Таким образом, когнитивная способность — это внутренняя ментальная способность, связанная с обучением и решением задач, которая является компонентом (то есть составной частью) психики. Термин «способность» можно объяснить с помощью аристотелевского разделения потенциального и актуального. В этом разделении потенциальным является способность, а актуальным использование способности обладателем этой способности. Более точный способ определить «способность» был предложен Питером ван Инвагеном в его «Эссе о свободе воли». П. ван Инваген отделил способности от возможностей (англ. «capacities») и склонностей/диспозиций (англ. «dispositions»):

…мы говорим, что пенициллин обладает силой убивать определенных бактерий, что водородная бомба может уничтожить крупный город, и что конкретный компьютер может произвести тысячу вычислений в секунду … Однако высказывания такого типа довольно сильно отличаются от высказываний о способности агента действовать, несмотря на общее происхождение [их смыслов. — Б. И.] из технической терминологии средневекового аристотелианства¹⁰ (van Inwagen, 1983, 10).

Из примера ван Инвагена мы можем заключить, что способности присущи лишь автономным объектам (агентам), в отличие от склонностей и диспозиций (ими могут обладать и агенты, и не-агенты). Другим важным свойством способностей является то, что они связаны с неким действием или задачей. Так, способность пинать мяч связана с ударом ногой по мячу. Суммируя, можно дать способности такое определение: способность — это такой признак агентного объекта, который позволяет этому объекту автономно совершать сопряженное с этой способностью действие или набор действий.

Проблему частичного владения абилитизм также решает достаточно просто. Персона частично владеет понятием в том случае, если она не владеет полным (или достаточным) набором способностей, связанных с рассматриваемым понятием. Абилитизм также согласуется с результатами психологических экспериментов, которые почти всегда демонстрируют наличие способностей, а не репрезентаций. Что же касается объяснения сложных и не актуальных понятий, абилитистское объяснение также оказывается достаточно простым: нет никакой необходимости иметь актуальную репрезентацию квадратного корня из двадцати двух. Чтобы владеть понятием, достаточно владеть умениями, которые связаны с этим математическим объектом и быть способной эти умения координировать.

Безусловно, к абилитизму можно придумать множество возражений. Однако здесь мы на них останавливаться не будем¹¹ и перейдем к рассмотрению понятия СВОБОДА.

Свобода как репрезентация и свобода как способность#

Основываясь на приведенных выше описаниях, для каждого из подходов постараемся обрисовать каким понятие СВОБОДА перед нами предстанет в том случае, если мы примем репрезентационный подход. А затем проделаем тот же прием с абитистским подходом.

Принимая репрезентационную оптику, нам следует ожидать, что СВОБОДА будет ментальным файлом, вступающим в надежную каузальную связь с феноменом свободы и его проявлениями¹². Кажется, что при таком подходе между понятием и феноменом появляется зазор в виде этой связи. Так, есть некий «ментальный мир», в котором присутствуют представления, связанные с разными феноменами мира, а есть реальный мир, который связан с этими представлениями каузальными или какими-то иными связями. Используя такой подход, нам, как кажется, намного сложнее объяснить мотивационный заряд нормативных понятий (в том числе понятия СВОБОДА). Так, традиционно считается, что нормативные понятия (такие как БЛАГО, ХРАБРОСТЬ, ЗЛО и т. п.) имеют особый мотивационный заряд (Joyce, 2001), который и отличает нормативные понятия от большинства (или всех) остальных понятий. Этот мотивационный заряд подразумевает, что мы стремимся к тому, с чем связаны позитивно заряженные нормативные понятия (ДОБРО, МИЛОСЕРДИЕ и т. п.) и избегаем того, с чем связаны негативно заряженные нормативные понятия (ПРЕДАТЕЛЬСТВО, МАЛОДУШИЕ и т. п.). СВОБОДА является позитивно заряженным нормативным понятием: мы (хотя бы на уровне деклараций) стремимся к феноменам мира, которые связаны с этим понятием. Таким образом, возникает вопрос: в силу чего нормативные понятия обладают мотивационной силой в рамках репрезентационного подхода?

Ответ может заключаться в том, что нормативные понятия/утверждения/состояния обладают особым содержанием, которое имеет мотивационную силу. Например, содержанием, напоминающим планирование, как это предлагает А. Гиббард (Gibbard, 2003). В этом случае мы вынуждены будем объяснить в чем отличие содержания нормативных понятий от содержания всех прочих понятий, а также показать, как содержание нормативных понятий наделяется мотивационной силой. Кажется, что в таком случае мы просто переносим вопрос о мотивационной силе на уровень ниже: мы спрашиваем уже о мотивационной силе содержания понятия. Нет никаких сомнений в том, что объяснения того, откуда берется особый статус содержания нормативных понятий, можно все же найти. Однако на них мы подробно останавливаться не будем. Заметим лишь, что наделение особым статусом не является компактным решением, так как требует дополнительного объяснения перехода этих оснований с уровня содержания на уровень понятия.

Другой ответ на вопрос о том, в силу чего нормативные понятия обладают мотивационным зарядом, может заключаться в том, что понятия получают этот заряд из внешнего мира. Например, понятия могут получать все необходимое через каузальную цепь событий (Fodor 1998; Millikan 2000). В этом случае мы сталкиваемся с тем, что о нормативных понятиях мы не можем ничего сказать, так как их основное мотивационное содержание они получают извне, сами оказываясь абсолютно бесструктурными (Fodor 1998, 22). Само по себе это объяснение может быть удовлетворительным, однако оно сильно ограничивает возможности по анализу взаимодействия нормативных понятий и окружающего мира.

Далее мы рассмотрим нормативные понятия на примере СВОБОДА с абилитистских позиций и покажем, почему такой подход позволяет пролить свет на некоторые аспекты взаимодействия нормативных понятий и окружающего мира. Согласно абилитистскому подходу, понятие СВОБОДА может иметь следующую структуру. Во-первых, чтобы было образовано понятие СВОБОДА должна присутствовать управляющая способность. Во-вторых, эта управляющая способность должна эффективно справляться как минимум со следующим набором способностей: 1) способность использовать слово «свобода» в правильных контекстах, 2) способность детектировать свободу и свободные акты: отличать свободу от несвободы, 3) способность размещать свободу в категориальной сетке с другими понятиями. То есть знать, какое отношение свобода имеет, например, к принуждению, цензуре, запретам, дозволению, как свобода может распространяться на высказывания или на действия и т. п. Также по мере освоения понятия СВОБОДА мы овладеваем всё новыми способностями, связанными со свободой (напоминаем, что абилитизм допускает градацию владения понятием). Так, скажем, продвинутые пользователи понятия СВОБОДА могут иметь такие способности как: 4) способность различать виды свободы (например, негативная/позитивная или личная/гражданская), 5) способность воспроизводить свободные акты: бороться за свободу, отстаивать свободу или даже строить свободные сообщества.

Из вышеописанной картины мы можем сделать несколько наблюдений. Во-первых, для овладения понятием не так уж необходимо умение пользоваться его определением. У таких нормативных понятий, как СВОБОДА, нет четкого определения, и если вы спросите о том, что такое свобода даже у специалиста по этому вопросу, он скорее всего не даст вам исчерпывающего определения. Во-вторых, как мы уже говорили, нет строгой границы между владением понятием СВОБОДА и не-владением, есть шкала или даже спектр владения. Так, персона может владеть способностями (1), (2), (5), но не владеть всеми остальными. В-третьих, движение по шкале овладения понятием СВОБОДА неизбежно связано с практикой, ведь нельзя уверенно овладеть понятием без практического взаимодействия с миром. Чтобы хорошо понимать, что такое ПЛАВАТЬ, мы должны периодически заходить в воду и плавать. Так и успешное овладение языковой единицей невозможно без языковой практики, а способность воспроизводить свободные акты невозможно развить без столкновения с ограничениями и дозволениями. Так, даже хорошее теоретизирование о ценностных понятиях невозможно без практики. По всей видимости, из этого мы можем сделать вывод о том, что, чтобы мастерски овладеть понятием СВОБОДА, нужно видеть или даже быть участником процессов, в которых свободу отнимают или свободу устанавливают. Поэтому, согласно такой оптике, те, кто жили при диктатуре и те, кто диктатуру свергали, обычно лучше понимают нормативное (ценностное) значение свободы.

Таким образом, грань между понятием СВОБОДА и практикой свободы оказывается довольно слабая. Чтобы освоить понятие СВОБОДА мы должны практиковать свободу и сталкиваться с несвободой. Это глубокое погружение в практику (прежде всего социальную), по всей видимости, и дает нормативным понятиям их мотивационный заряд. Если освоение нормативных понятий построено на социальной практике, то неудивительно, что для дальнейшего их освоения от нас требуется все большее количество разнообразной социальной и/или политической практики — это и есть их мотивационный заряд. Так, стремление к свободе может быть, хотя бы отчасти, связано со стремлением развить то, как мы мыслим свободу.

Литература#

1. Blackburn S. Spreading the Word. Oxford: Oxford University Press, 1984. 378 p.

2. Bulov I. Metaphysics of concepts: In defense of the abilitist approach. Theoria, 89 (5), P. 625–639.

3. Carey S. (2009) The Origin of Concepts. Oxford: Oxford University Press.

4. Fodor J. The Language of Thought. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1975. 214 p.

5. Fodor J. (1987) Psychosemantics: The Problem of Meaning in the Philosophy of Mind. Cambridge, MA: MIT Press.

6. Fodor J. (1998) Concepts: Where Cognitive Science Went Wrong. New York: Oxford University Press.

7. Geach P. T. (1957) Mental acts. London: Routledge and Kegan Paul. [aLWB].

8. Joyce R. (2001) The Myth of Morality. Cambridge: Cambridge University Press.

9. Kellman P. & Spelke E. (1983) Perception of partly occluded objects in infancy. Cognitive Psychology, 15 (4), 483–524.

10. Kenny, A. (2010) “Concepts, Brains, and Behaviour”, Grazer Philosophische Studien, 1, p. 105–113.

11. Laurence S., Margolis E. “Regress Arguments Against the Language of Thought”, Analysis, 1997, Vol. 57, No. 1, p. 60–66.

12. Laurence S., Margolis E. (2007) “The Ontology of Concepts — Abstract Objects or Mental Representations?”, Noûs, 4, p. 561–593.

13. Millikan R. (2000) On Clear and Confused Ideas: An Essay about Substance Concepts. Cambridge: Cambridge University Press.

14. Newell A. (1980) Physical symbol systems. Cognitive Science, 2, 135–183.

15. Noë A. Concept Pluralism, Direct Perception, and the Fragility of Presence. MIND Group: Open MIND. 2015. URL: https://open-mind.net/papers/concept-pluralism-direct-perception-and-the-fragility-of-presence.

16. Peacocke C. (1992) A Study of Concepts. Cambridge. MA: MIT Press.

17. Prinz J. (2002) Furnishing the Mind: Concepts and Their Perceptual Basis. Cambridge. MA.: MIT Press.

18. Roitblat L. (1982) The meaning of representation in animal memory. Behavioral and Brain Sciences, 3, 353–406.

19. Van Inwagen P. (1983) Essay on free will. Oxford: Oxford University Press.

20. Zalta E. Fregean Senses, Modes of Presentation, and Concepts // Philosophical Perspectives. 2001. Vol. 15. P. 335–359.

“Freedom” as an ability and “freedom” as a representation

Abstracts

In the current article, using the concept “freedom” as an example, we examine how the choice of an approach to the theory of concepts influences the resulting description of normative concepts. Two primary approaches to the psychological nature of concepts are considered: the representationalist and the abilitist. According to the former, concepts are mental representations, while according to the latter, they are cognitive abilities. First, we characterize each of these approaches, and then we give an illustration of how each of them characterizes normative concepts. This analysis allows us to show how the abilitist approach sheds light on certain aspects of normative concepts, particularly their motivational charge and their practical orientation.

Key words: freedom, concepts, abilities, representations

DOI: 10.55167/4d54f3dd30a9