Свобода слова и промежуточные состояния#

Гасан Гусейнов
Профессор Свободного университета

DOI 10.55167/de9e97ca32c4

Параграф первый. Сдержанность и цензура, кощунство и богохульство#

Чем сдержанность отличается от цензуры?

Может быть, только тем, что сдержанность — это просто эвфемизм самоцензуры? Не только. Разберем, для начала, два слова — кощунство и богохульство. Кощунник — это приверженец вероучения, который позволил себе раскрыть тайну своего учения, выдать или даже продать ее. Какую этимологию ни возьми — от славянской кости до тюркского коштуна-торговца — общим для этого слова будет идея обнажения «до кости» этой самой тайны. Кощунник глумится над своей святыней, извлекая из этого какую-то выгоду для себя. Другое дело — богохульник, который может хулить бога или святыни вчуже, не только «своего», но и какого бы то ни было другого. Да, оба слова могут употребляться и как синонимы, как, например, слова «жадный» и «скупой». Хотя при ближайшем рассмотрении оказывается, что значения у этих слов, хоть и пересекаются, все же разные — скупой не склонен к щедрости, неохотно дает что-то другому, жадный же стремится заполучить что-то, захватить лишнее, возможно, принадлежащее другому.

Так и с отличием сдержанности от самоцензуры. Самоцензура — это запрет на высказывание. Сдержанность — это высказывание, сделанное несмотря на такой запрет.

Сдержанность обычно считают в России важным достоинством, например, англичан.

Шерлок Холмс 1979 года¹.

Вместо: «Доктор Ватсон, вы приехали из Афганистана», в фильме с 1980 года говорят — «вы приехали с Востока».

— Да, это мне повезло. Хотя, я неплохой стрелок. Кстати, мистер Холмс…

Холмс: — Да?

Ватсон: — А как вы догадались, что я был в Афганистане?

Холмс: — Это простейшая цепь рассуждений. Стэмфорд представил вас как доктора. А выправка у вас армейская — значит, военный врач. Левая рука плохо действует — значит, были ранены. Ну, и остаётся вспомнить, где недавно британские войска вели военные действия — в Афганистане!

Ватсон: — Да… И в самом деле очень просто.

Но слово Афганистан из фильма вырежут.

Доктор Ватсон был ранен во время колониальной войны Британии в Афганистане в 1870-х. Зрительская аудитория фильма сидела у своих телевизоров в Советском Союзе, который вел колониальную войну («временно ввел по приглашению правительства Афганистана ограниченный контингент советских войск») в Афганистане в 1979 году. Этого самоцензурного «на Востоке» оказалось достаточно для того, чтобы пустить в ход довольно кощунственный анекдот:

— Холмс, отгадайте, откуда я приехал!

— Нет ничего проще, Ватсон: из Афганистана.

— Гениально, Холмс. Но как вы догадались?

— Так вы же в цинковом гробу².

Почему возник этот анекдот? Нет ничего проще: потому что в начале 1980-х тема Афганистана не была главной темой советских телевидения и газет. Хотя должна была быть. Привыкшие к спецоперациям вездесущие тогда чекисты отслеживали любые упоминания, пресекая появление «неконтролируемого подтекста». Такая цензура и взращенная ею самоцензура — полная противоположность сдержанности. Мало того, именно в противостоянии цензуре³ появился и анекдот о цинковом гробе. Что может быть смешного в этом страшном предмете, который встретили тысячи советских семей? А вот, поди ж ты, вошел в каталог советского черного юмора.

Кощунство — тоже инструмент свободы. Запишем и это.

Параграф второй. Роскомнадзор в борьбе с неконтролируемым подтекстом#

Все знают, что такое эвфемизм. Так называют вежливое слово, которым говорящий заменяет другое — запретное и непристойное.

Например, вместо грубоватого «задница» можно сказать «корма» или, с другим оттенком значения, «пятая точка». Иногда бывает так, что нельзя назвать по имени человека — религия не позволяет. Скажем, множество эвфемизмов появилось у фамилии Навальный: «берлинский пациент», «известный вот блоггер наш» или «фигурант».

Однажды на лекции я сказал так: «Плутарх говорит это не в охуление своего героя, но и не восхваляя его». В аудитории — а это была самая большая, 9-я поточная аудитория первого гуманитарного корпуса МГУ — поднялся некоторый шум, который не сразу улегся. И я не сразу понял, что именно смутило моих слушателей. Но я услышал, как один из студентов переспросил сокурсницу громким шепотом: «Что, прямо так и сказал?!» И тут до меня дошло: они расслышали в слове охуление более знакомое им в обиходе бранно-разговорное словечко со смешанным значением — «сильное удивление» и «полное слабоумие». И тут я понял важную вещь. Если для смягчения сильного выражения мы употребляем эвфемизмы, то почему нет обозначения для обыкновенного слова, которое кажется слушателю или читателю настолько похожим на запретное и низменное, что тот слышит или видит именно его? Такое слово, которое — сознательно или бессознательно — вызывает принудительную ассоциацию со сквернословием, я и придумал. Слово это — эсхрофемизм. Буквально — скверноречие. Чем скверноречие отличается от давно уже известного сквернословия (эсхрологии)? Тем, что само по себе оно вполне прилично, а воспринимается, расшифровывается как сквернословие только в контексте речи.

На этих эсхрофемизмах стоит вся шутовская культура. Например, так называемый лабушский фольклор. Лабухи, они же музыканты, не дадут соврать. Даже из сонаты для фортепьяно они ухитрились изготовить «саматыбляфортепьяно»⁴, а из «Поэмы экстаза» циничное «поем я из таза»⁵! Ну ничего святого у людей не было!

Или вот у Венедикта Ерофеева в «Москве-Петушках» эсхрофемизм «баллада ля-бемоль» вызывает принудительную ассоциацию отнюдь не с балладой.

Не буду говорить об изобретательности переводчиков более свободной в этом отношении западной художественной литературы на русский язык советской эпохи: «Мне это давно остолбенело!» — пишет Рита Райт, монаха Ейвставия придумал Николай Любимов, когда переводил Франсуа Рабле.

В советское время возникла такая присказка: «Каждый понимает в меру своей испорченности». Смысл этого присловья прост: в любую секунду из любого высказывания может всплыть «неконтролируемый подтекст». На этом термине — «неконтролируемый подтекст» — держалась вся советская цензура. Забиралась она при этом даже не столько в область политического, сколько туда, где просто жил своей жизнью обычный человеческий язык. Именно поэтому цензор часто воспринимался как пошляк⁶.

Страх допустить неконтролируемый смех над чем бы то ни было возвращается и сейчас. Но история его не забыта. И теперь, благодаря ученым иностранцам и пытливым молодым россиянам, уже и не будет забыта.

Роскомнадзор выпустил в 2021 году рекомендацию, в которой предложил не пользоваться случаем и не протаскивать, под предлогом лингвистической точности, слова и словосочетания, которые могли бы привлечь к себе внимание нестойких россиян сходством с запрещенными в Российской Федерации «нецензурными выражениями»⁷.

«ВНИМАНИЮ СМИ: О написании и произношении неблагозвучных иностранных фамилий, имен и географических названий

Написание или произношение иностранных имен, фамилий, географических названий, которые на русском языке созвучны нецензурным словам зачастую становится элементом привлечения повышенного внимания к материалам СМИ.

Написание иностранных имен, фамилий, географических названий, не подпадает под действие нормы закона «О средствах массовой информации», запрещающей использование в СМИ ненормативной лексики.

Вместе с тем выбор варианта буквального написания или произношения подобных слов всегда остаётся за редакцией средства массовой информации и отражает уровень культуры и профессионализма журналистов и главных редакторов СМИ.

Роскомнадзор обращается ко всем средствам массовой информации с просьбой подходить к транскрибированию неблагозвучных иностранных фамилий, имен и географических названий с позиции высоких профессиональных стандартов и с учетом восприятия аудиторией, особенно детской и подростковой».

Дух советского цензурного трупа ничем не перешибешь. Даже не буду говорить, что само употребление слова «нецензурный» противоречит действующей Конституции. Интересно, что эсхрофемизмы Роскомнадзор находит только в иностранных названиях. А советская власть исправно глушила «родную речь» с 1920-х по 1980-е годы. Переименовали десятки неблагозвучных названий, в которых начальству мерещилась непристойность. Вот несколько примеров: Польское Сучкино в Горьковской области переименовали в Липовку, Блевачи в Минской области — в Прибрежную, а Бордели Витебской области стали Искрой. Село с дивным названием Вчерашние Щи стали называть бесцветной Калиновкой. Или вот в Гродненской области было село под названием Дрочилово. Ну не могла советская власть пройти мимо этого возмутительного факта: «Советские люди не дрочат!» И теперь там ПГТ Гагарин. Дураково стало Дубровым, Дуричи — Знаменкой, Ибаково в Мордовии — Нагорной, а Кукиши в Витебской области — Гвардейской.

Идем дальше по алфавиту.

Деревню Поздютки переименовали в Радугу. Сейчас вот не знаю, как справятся с опасным политическим символизмом радуги новые власти: советские справились со своей задачей на пять. Херовка в Смоленской области стала Красной Пристанью, Хреновщина — Ясной Поляной, а Чертовщина — Парижской Коммуной.

29 июня 1932 года Георгий Оболдуев взял на карандаш эту оргию переименований:

Нас нравственность одолела: —
Околеть с нее! –
Пуританская добродетель;
Валетная честность.
Пруденты! Паиньки! Целки!
Мильтошки по заутренним ночам
Тормозят рукояткой перчатки
Грáждан Марксквы,
Перебросавшихся дóпоздна — дóрана в картишки:
«А может, и нельзя?»
«Быть может, запрещено уж?»
«Посадют, может статься?!»
Впросак попадают граждáне
Под ренонс отсутствующего вопроса;
Проносят, как от дамы трефéй,
Слова,
Не могущие укрыть неказистой тайны;
Лепечут ремизным голосцем
Безкозырную околесицу,
Всё-таки расплачиваясь за исповедь
По-крупной:
Подневольным показом документа,
Бьющего через край «интимнейшими» сведеньями:
Петр…
«(О, эта наглая муниципальная мразь,
Издевающаяся со скуки,
Может безнаказанно пощекотать:
„Петенька, Петруша, Петушок"…)»
…Александрович…
«(Ага, не подкопаешься,
Зараза, чорт!)»
…За — дни — цын…
«(О, оскорбленье, негодяйство, дерзость!!)»
Но «сами по себе» рассыпаются словечки:
«Нет, товарищ милиционер. Вы ошиблись;
Ошибочка произношенья:
За — ррр — ницын! —
Темновато здесь»…

Этим — можно. Мильтошка, человек при власти, легко превращает Петра Александровича Зарницына в Петушка Задницына. Так что поздно, поздно бегать за иностранщиной, вызывающей «неконтролируемый подтекст» и угрожающей стать «элементом привлечения повышенного внимания к материалам СМИ».

В марте 1997 года Белла Ахмадулина написала посвящение Виктору Конецкому — питерскому писателю-маринисту, остроумно знакомившему позднесоветского читателя с Европой.

В Санкт-Петербург пишу.
Звучит неплохо.
Но так играет в шахматы эпоха,
чья сложность вкратце — наши жизнь и смерть,
что улица: «им. Ленина» — как прежде
зовется. Нумер дома — тридцать шесть,
квартира нумер двадцать. Стала реже
я навещать причал или подъезд
(по-питерски: парадная). Парада
в подъезде нет, да и подъезда нет,
но сам подъезд, жюльверностью пиратства
въезжает в заумь. Эта пристань есть,
чтоб адресат пристанище имел
в уме и в доме…

Снова эпоха сделала кувырок, и снова пропагандирует чудище обло, огромно, роскомнадзорно свои эсхрофемизмы.

Говорят, впрочем, что россияне изучили опыт соседней Украины, где в 2019 году Киевский апелляционный суд оправдал гражданина, назвавшего мэра города Тетиева «гандоном»⁸. В постановлении суда сказано, что ответчик, возможно, имел в виду Ива Гандона — известного французского писателя-фантаста и, кстати, большого друга Советского Союза, приезжавшего к нам под неприкрытым собственным именем. Обремененный высокой культурой ответчик использовал фамилию писателя как раз во избежание обидного для политика слова «фантазер».

Но как же получилось, что эсхрофемизм стал в постсоветское время субститутом свободы слова?

Параграф третий. Советская цензура: случай Альбера Камю#

Переводится все или почти все. Многие считают, что правильно делают те, кто переводит и книги человеконенавистнические. Такие, как «Моя борьба» Гитлера или «Протоколы сионских мудрецов». Почему? Потому что люди должны с открытым забралом смотреть в глаза врагу рода человеческого.

Цензура, которая оберегает читателей-несмышленышей, служит дурную службу людям: слабые умом начинают мистифицировать негодную книгу, а за страхом запретителей видит их бессилие противопоставить запрещенной книге разумную альтернативу.

Но есть и другая цензура, гораздо более опасная. Цензура, которая на долгие десятилетия лишает культурную жизнь своей страны мировых открытий, созданных на других языках, облетевших мир, а до твоих сограждан долетевших, скажем мягко, не вовремя.

Каким бы значительным ни было произведение, если оно не попало на стол читателя, для которого создано, с пылу с жару, этот читатель лишится важной, может быть, даже решающей умственной подпорки, которая могла бы несказанно улучшить его жизнь, но этого не случилось.

Таких невстреч у русского читателя в двадцатом веке было слишком много. Думаю, что в той отрицательной селекции, которой был подвергнут советский человек и о которой часто пишут социологи и антропологи, решающую роль сыграло множество великих книг, в чтении которых этому советскому человечеству было отказано.

Особенно жестоко расправились с психеей после Второй мировой войны.

Список этих авторов велик. Но сегодня я хочу сказать об Альбере Камю. Книги Камю, написанные во время Второй мировой войны, прежде всего «Посторонний» и «Чума», были украдены цензурой у русского читателя. Их прочитали в Европе и в Америке сразу после Второй мировой войны, и эти книги участвовали в очищении сознания грамотных людей от того, что люди эти накопили в себе во время войны — жажду мести и истощение, страх преследования и сладострастие в преследовании коллаборантов.

Вся беда в том, что в первые 15–20 лет после войны советский читатель еще был бы, возможно, готов к восприятию этой литературы, если бы не околпачившая его за позднесоветские десятилетия так называемая военно-патриотическая макулатура.

Камю не пускали к советскому читателю и за то, что писатель прекрасно знал цену и советской пропаганде. Важной частью этой пропаганды на бытовом уровне была так называемая неотвратимость «высшей меры наказания», она же «высшая мера социальной защиты», смертная казнь. Время от времени и в постсоветском обществе страстей и бедности вспыхивает желание немедленно отменить мораторий на смертную казнь, чтобы поскорей очистить улицы наших городов и сел от бродящей там нечисти. Таких людей нужно напугать до полусмерти. А чем их напугаешь? Только смертью, конечно. В написанных в 1957 году «Размышлениях о гильотине», которые я буду цитировать в переводе Юрия Стефанова⁹, Камю писал:

Очевидный страх смерти, который кажется многим оправданием для смертной казни, все же только одна из страстей человеческих.

Страх перед смертью, таким образом, очевиден, но существует и другая очевидность: как бы ни был силен этот страх, ему не пересилить страстей человеческих. Прав был Бэкон, говоря, что даже самая слабая страсть способна преодолеть и укротить страх перед смертью. Жажда прощения, любовь, чувство чести, скорбь, какой-то другой страх — все они торжествуют над страхом перед смертью. А если это под силу таким чувствам, как любовь к тому или иному человеку или стране, не говоря уже о безумной тяге к свободе, то почему бы то же самое не доступно алчности, ненависти, зависти? Век за веком смертная казнь, подчас сопряженная с изощренными мучительствами, пыталась взять верх над преступлением, но ей это так и не удалось. Почему же? Да потому, что инстинкты, ведущие между собой борьбу в человеческой душе, не являются, как того хотелось бы закону, неизменными силами, пребывающими в состоянии равновесия. Это изменчивые сущности, поочередно терпящие поражение или одерживающие победу; их взаимная неустойчивость питает жизнь духа, подобно тому, как электрические колебания порождают ток в сети. Представим себе ряд психических колебаний, от желания похудеть до страсти к самоотречению, я которые все мы испытываем в течение одного дня. Умножим эти вариации до бесконечности — и получим представление о нашей психической многомерности. Эти противоборствующие силы обычно слишком мимолетны, так что ни одна из них не может целиком взять власть над другой. Но бывает, что какая-то из них, словно срываясь с цепи, завладевает всем полем сознания; тогда ни один инстинкт, включая волю к жизни, уже не может противостоять тирании этой неодолимой силы. Для того, чтобы смертная казнь и впрямь была устрашающей, следовало бы изменить человеческую натуру, сделать ее столь же устойчивой и ясной, как сам закон. Но это была бы мертвая натура…

Вот почему законодательство, допускающее смертную казнь, это, в первую очередь, свидетельство крайнего скудоумия терпящего такую кару общества. Картина сделается еще более ужасающей, когда мы примем во внимание, что инстинктивный страх смерти нисколько не фундаментальнее инстинктивной же тяги к смерти, о которой «помалкивают записные психологи».

Тяга к смерти направлена «подчас на самоуничтожение и на уничтожение других. Вполне вероятно, что тяга к убийству нередко совпадает со стремлением к самоубийству, саморазрушению. Таким образом, инстинкт самосохранения уравновешивается, в разных пропорциях, инстинктом саморазрушения. Только он полностью объясняет разнообразные пороки — от пьянства до наркомании, — помимо воли человека ведущие его к гибели.

Человек хочет жить, но бесполезно надеяться, что этим желанием будут продиктованы его поступки. Ведь он в то же время жаждет небытия, стремится к непоправимому, к самой смерти. Вот так и получается, что преступник зачастую тяготеет не только к преступлению, но и к вызванному им собственному несчастью, и чем оно безмернее, тем вожделенней. Когда это дикое желание разрастается и становится всепоглощающим, то перспектива смертной казни уже не только не сдерживает преступника, но, может статься, с особой силой влечет его к всепоглощающей бездне. И тогда, в известном смысле, он решается на убийство, чтобы погибнуть самому».

Этот механизм раскрывается в полной мере, когда мы смотрим в глаза террористов. Особую форму массового убийства-самоубийства представляют собой воины так называемого «Исламского государства», которые собирают вокруг себя и собственные семьи с малолетними детьми. Неужели хоть кого-то из них может испугать угроза смертной казни, если они привели с собой на войну родных детей?

Откроем же подлинное имя этой кары, которой отказывают в какой бы то ни было гласности, этой меры устрашения, которая бессильна против честных людей, покуда они остаются таковыми, но зачаровывает тех, кто перестал быть людьми, которая унижает и растлевает всех, кто становится ее пособниками. Она, что и говорить, наистрашнейшее наказание, но иных уроков, кроме деморализующих, в себе не содержит. Она осуществляет кару, но ничего не предотвращает, лишь подстрекая жажду к убийству. Ее как бы не существует — и в то же время она реальна для того, кто год за годом казнится ею в душе, а затем претерпевает ее всем своим телесным составом в тот отчаянный и жуткий миг, когда его, не лишая жизни, рассекают надвое. Огласим настоящее имя этой кары — оно, за неимением лучшего, способно хотя бы намекнуть на ее подлинное существо; имя это — месть.

Наказание карающее, но ничего не предотвращающее, и впрямь заслуживает имя мести. Это только на вид расчетливый ответ общества тому, кто посягает на его изначальные законы. Этот ответ столь же стар, как и сам человек: он называется расплатой. Око за око, зуб за зуб. Кто убил — должен умереть. Речь идет не о принципе, а о чувстве, причем необычайно неистовом.

Расплата относится к области природы и инстинкта, а не к сфере закона. Закон, по определению, не подлежит тем же установлениям, что и природа. Если убийство заложено в природе человека, закон установлен не для того, чтобы подражать этой природе или воспроизводить ее. Он призван ее исправить. Расплата же ограничивается тем, что потакает чисто природному чувству и придает ему силу закона».

На всю популяцию обиженных мстителей накатывает моральная чума, жертвами которой становятся все — больные и врачи, попы и наблюдатели. Пока откуда-нибудь из Америки не подвезут лекарство — свободу слова.

Параграф четвертый. Советская цензура: случай Хубайша Тбилисца#

Среди тех, кто прожил первую часть жизни при советской власти, нет-нет да услышишь перечень аргументов в пользу почившего СССР: ну да, говорят, заграницу, конечно, не выпускали, кормили неважно, но зато образование было хорошее, возможность отдохнуть в Крыму или в Прибалтике была — разнообразие опять же. А сколько читали! Библиотеку Всемирной Литературы издавали! Подумаешь, какого-нибудь Кафку печатали со скрипом, а Захер-Мазоха, Джойса или Фрейда вовсе не печатали. Ну и что? Зато древние и классические авторы шли нарасхват. Платона, Гегеля или Канта издавали в СССР как нигде. И научную литературу переводили.

Это точно. В 1976 году купил я чудесную книгу под названием «Описание ремесел»¹⁰. Ее перевела с персидского Галина Павловна Михалевич. А написал ее в середине двенадцатого века некто Абу-л-Фазл Хубайш ибн Ибрахим Тифлиси, или просто Хубайш Тифлиси, Хубайш-Тбилисец. Переводчица и исследовательница Хубайша-Тбилисца снабдила издание великолепным предисловием и предметным указателем, в котором объясняются редкие и редкостные слова и понятия.

Книга «Описание ремесел» состоит из двадцати глав.

Первая глава о науке алхимии.

Вторая глава об изготовлении драгоценных камней.

Третья глава об окраске драгоценных камней.

Четвертая глава об окраске хрусталя и эмали.

Пятая глава об окраске глазури в разные цвета.

Шестая глава о придании блеска, или воды, драгоценным камням.

Седьмая глава о закаливании и полировке клинков и всякого оружия.

Восьмая глава о различных ремеслах.

Девятая глава о смешивании красок.

Десятая глава о смешивании туши и чернил, а также о вещах, которые необходимо знать писцам.

Вторая половина книги Хубайша Тбилисца еще интереснее.

Одиннадцатая глава была посвящена уничтожению написанного на бумаге и проявлению всяких надписей. Очень полезна для всякого самиздата.

Двенадцатая глава — об особенностях разных животных. И даже их мяса. Например, мясо удода привораживает человека, а мясо совы — вызывает неприязнь к поевшему его.

Тринадцатая глава была посвящена способам защиты от животных и прочих тварей, если бы те вздумали досаждать человеку. Из этой главы любознательный читатель мог бы почерпнуть такие сведения: «Если дать собаке селезенку льва, то она ослепнет». «Если кто-нибудь носит при себе зубы гиены, то собаки не будут на него лаять». «Если дать лисе горького миндаля, лиса подохнет». «Если дать ослу съесть листья олеандра, то он подохнет».

Четырнадцатая глава посвящена свойствам драгоценных камней, фруктов и растений. В этой главе рассказано, что не только лиса, но и «мышь подохнет, если съест горького миндаля». «Если кто-нибудь совокупляется с женщиной среди нарциссов и в начале оргазма его взгляд упадет на нарциссы, его мужская сила будет связана, так что больше не возникнет желания».

Но пойдем дальше.

Пятнадцатая глава — об использовании разной воды — рассказывает о странных фокусах, которые должны были производить впечатление на базарных зевак.

Шестнадцатая глава — об использовании огня и о фокусах со светильниками. «Если кто-нибудь намажет тряпку салом осла, а потом, смешав серу и человеческий мозг, нанесет на ту же тряпку, опустит ее в зеленый светильник и ночью зажжет в нем ртутное масло, то все люди, которые были в этом месте, покажутся друг другу безголовыми».

Семнадцатая глава — о фокусах и забавах с вином. «Если кто-нибудь бросит в выпаренное вино кусочек ослиной кожи, то выпивший это вино начнет буянить и задираться».

Восемнадцатая глава — о самых разных фокусах. Самый понятный из них такой: «Если кто-нибудь захочет, чтобы люди услыхали вой волка и шакала, пусть положит в мышиную нору муравьиные яйца».

Девятнадцатая глава — о стирке полотна и удалении пятен с одежды. В этой главе так много полезных параграфов, что у меня разбегаются глаза, и я даже не могу ничего процитировать. Но это только девятнадцатая глава. А вы помните, конечно, что всего глав в книге Хубайша-Тбилисца двадцать.

В самом начале «Описания ремесел» персидский ученый двенадцатого века пишет об этом так: «В этой книге двадцать глав, и я приведу название каждой по порядку, чтобы при необходимости читатель мог с легкостью найти их, если захочет великий Аллах».

Когда эта книга попадет в чьи-нибудь руки и этот человек извлечет из нее пользу, то в конце пусть он помянет меня доброй молитвой и пусть это останется как память обо мне.

И только после этого Хубайш Тбилисец перечисляет названия всех двадцати глав. Самая последняя, двадцатая глава называлась так: «О раскрытии тайн брачной жизни и о беременности».

Я уверен, что Галина Павловна Михалевич перевела и эту главу.

Но книга вышла в Советском Союзе в 1976 году. И поэтому — что? Читатель уже и сам догадался. После названия главы в скобках написаны сакраментальные советские слова: глава двадцатая — о раскрытии тайн брачной жизни и о беременности — В ЭТОЙ ПУБЛИКАЦИИ ОПУЩЕНА!

Вот почему кратчайшая формула советского звучит так: «В советском всегда опущено самое интересное, самое важное, а попросту говоря — главное для человека».

А ведь и ныне желающие возвращения в СССР могли бы в седьмой главе трактата Хубайша Тбилисца прочитать полезные для себя слова: «Ослиное молоко делает топор ядовитым».

Пятый параграф. Вот почему нецензурщина, или мат, — субститут свободы#

«Русская правда» — так назывался первый свод законов Киевской Руси, составленный на древнерусском языке — том общем корне, из которого выросли и современные русский и украинский языки. В этом документе, которому без малого тысяча лет, имеется довольно детальное описание тогдашних невольностей, а попросту говоря — рабства. Понятными большинству современных носителей русского и украинского языков остались лишь два-три слова от прежнего богатства описания рабов. Из всех этих рядóвичей, зáкупов или вдачей понятны сегодня разве что смерд и холоп.

О языке этих простых людей осталось довольно мало сведений. Но законы о них писаны знатью. Две вещи, два представления тянутся из этой глубины веков до наших дней. Первое представление, что это невероятно развитое бесправие дошло до самого нашего времени, просто смерды на новом русском называются бюджетниками, закупы — контрактниками, а холопы вообще — гопниками. Второе представление касается языка. Считается, что идущая из этой глубины веков матерная брань (общая для русских и украинцев) — это речь низших слоев населения. Некоторые приписывают этой речи сакральные или кощунственные свойства. Особую силу этому языку, называемому матерным, придает, по мнению большинства, его запретность и почти тайность.

Но если бы этот язык был действительно тайным, то отчего же им так широко пользуются? А если им так широко пользуются, как же общество соглашается терпеть запрет на него в публичной сфере?

Пушкин, который охотно пользуется при случае матерной речью, считал этот пласт языка субститутом политической и гражданской свободы.

Достоевский испытал его в так называемой гуще народной жизни, среди товарищей по каторге. Достоевский считал матерный язык выражением низменной натуры человеческого существа. Для него мат — субститут двойной тюрьмы, на которую обрекает себя сквернословец.

Как только образуется хоть какое-то подобие гражданских свобод, это двойное принуждение — добровольное в речи и вынужденное в образе жизни — отпадет, и сквернословие обернется примерно тем, чем оно является у не знающих нашей пышной духовной жизни иноземцев.

За советское время — особую и пока еще мало изученную эпоху в истории России — матерный язык развил то самое свое измерение, о котором с мрачным восхищением писал Достоевский: одно-единственное слово, например, обозначающее эрегированный член, может, при наличии приставок и суффиксов, описать любое явление, состояние и настроение.

Возникает только один вопрос: «Зачем пользователи языка это делают? Почему им не хватает обычных слов, которыми можно безбоязненно и спокойно обмениваться в диалоге?»

Но то-то и оно, что в советское время государство, школа, культурные учреждения, издатели и составители словарей навязали всем носителям языка договор, согласно которому оно, государство, может вертеть обычным языком по-своему, не допуская в него мат ни под каким видом.

Запрещенный к употреблению, матерный язык оказался хоть и очень грубым, но весьма действенным противоложным устройством. В советское время пользователь языка этим нехитрым способом маркировал искренность и истинность своего высказывания. Матерные слова превратились в междометия, не имеющие никакого самостоятельного значения, кроме сакрального.

Слово, обозначаемое эвфемизмом «блин», в начале предложения — это как бы «воистину».

Последнее слово в предложении, ныне сокращенное до парламентской формы «нах», — это как бы «аминь».

К концу советской эпохи большинство бывших смердов, обельных холопов, рядовичей, закупов и прочих гопников, вышло на свободу с полным осознанием того, что матерный язык не имеет в себе ничего скверного, что это — обычный язык, просто чуть-чуть более емкий и резкий, чем тот, что предлагали им школа и государство. Мат вышел на сцены театров и на киноэкраны, заполонил русские и мировые интернет-страницы в своей той самой противоложной функции, которую не только принес из недавнего прошлого, но и развил необычайно.

Когда к власти пришел Владимир Путин, контраст между казенной, государственной ложью и свободным волеизъявлением стал восприниматься все острее. Власти решили придушить это ужасное, но столь понятное всем гражданам явление. И в 2014 году — буквально одновременно с первым вторжением в Украину — Госдума приняла, а президент Путин подписал указ о запрете мата во всех учреждениях культуры. Годом ранее мат был запрещен в СМИ.

Решающим моментом оказалось тут соседство РосФедерации со свободной Украиной, где и своих президентов никогда не жаловали, а уж главу соседней агрессивной страны — России — назвали как раз одним общим русско-украинским словом «хуйло»¹¹. В дальнейшем оно вошло в словари современного русского языка в смягченной цензурной форме «Пуйло».

Несмотря на личную тягу к сквернословию и похабным шуткам, Владимир Путин с самого начала своего правления пытался запретить матерную речь. Всякий раз эти попытки привлекали внимание иностранных изданий, которые обращались к текущим русским писателям за разъяснениями. Так, в 2003 году «Нью-Йоркер» попросил об этом Виктора Ерофеева, который дал краткий, но, видимо, не вполне понятный иностранцам ответ: «Когда-то на мате говорили только на улице и в тюрьмах, он проник в оперу, литературу, интернет и поп-песни», — писал он. «В отличие от непристойностей в большинстве других языков, наш мат настолько многослоен, многофункционален и гибок, что это больше философия, чем язык».

В разгар первой атаки Российской Федерации на Донбасс британская газета «Гардиан» не заметила совпадения принятия очередных ограничений на мат именно с вторжением в Украину. В прекрасной, тем не менее, редакционной колонке 29 июня 2014 года газета, среди прочего, писала:

Достоевский за свою жизнь написал миллионы слов, но однажды сказал, что все, что может подумать или сказать русский, можно выразить одним словом. Это слово, «хуй», являющееся основой для 500 других слов в одном словаре [Плуцера-Сарно], с завтрашнего дня запрещено публично употреблять в соответствии с одним из пуританских указов Владимира Путина… Века гнета, отчаяния и изобретательного пьянства ушли в мат. Без него Россия остановилась бы без смазки бесчисленных трений повседневной жизни. И все же остановки не будет. Цель Путина состоит не столько в том, чтобы искоренить его, сколько в том, чтобы спрятать его от чужих глаз. Он выступает за новую Россию, построенную на репрессиях. Мы же поднимаем два пальца, чтобы отдать честь русскому мату.

Вот мы и подошли ко второму, после превращения в смазочное междометие, свойству матерного словаря. Матерные слова оказались необыкновенно продуктивными, причем от своего первичного значения — яркого запретного названия полового органа — новообразованным словам придается особая сила и резкость. Мало того, у матерного слова есть и своя аура, которая заставляет носителя языка подзаряжать от нее и самые невинно звучащие слова. Например, слово «звезда» (эрратив «звизда»), легко рифмующееся с одним из слов, запрещенных ныне к употреблению в российских СМИ. Не будет дразнить гусей и вообразим, что от этой «визды» вы образуете глагол «свиздить» в значении украсть. Зачем вообще носителям языка это слово? В студенческие годы, в начале 1970-х я так объяснял семантические тонкости сокурснику-иностранцу: «Если у тебя что-то «украли», «увели» и даже «спёрли», вещь еще можно найти. А если «спиздили», то это навсегда». И так — во всем.

За прошедшие годы русский мат оказался и полезной оружейной смазкой для украинцев, и, если угодно, прицелом-усилителем. Избавившись от исторического холопства «Русской правды» тысячелетней давности и советского колхозного строя, украинцы не только дали самому Путину второе имя. В ходе войны, начавшей 24 февраля 2022 года, опубликованы сотни перехваченных телефонных разговоров российских военных с членами их семей — женами, матерями, подругами. Что оказалось главным в этих разговорах? Сплошной мат. Точнее, как говорят обычно в таких случаях, «мат-перемат». Тот же самый, каким и украинцы часто сопровождают кадры, снятые ими в разрушенных войной городах и селах Украины. Но, кроме общей для тех и других брани, украинцы еще и задают направление русскому кораблю под говорящим названием «Москва».

Известно, что руководство РФ и российских армии и флота суеверно. Так, флагман Черноморского флота крейсер «Москва» имел у себя на борту церковную реликвию — фрагмент деревянного креста, того самого креста, на котором, согласно христианской легенде, был распят Иисус. Каково же было разочарование верующих и прокуратуры, когда те узнали, что украинские ракеты «Нептун» потопили крейсер вскоре после того, как пограничник с острова «Змеиный» послал «русский корабль» по матушке, или по адресу, хорошо известному как русским, так и украинцам.

Как же вышло, что формула украинского солдата оказалась более эффективной, чем заклинания священнослужителя во время церемонии закрепления фрагмента креста на боевом корабле? Как получилось, что в устах украинцев эти матерные слова приобрели ту перформативность, которую утратили в речи русских солдат?

Российская армия может иметь над украинской численный перевес. Но, подобно грекам в битве при Саламине с персами, украинцы отбиваются сейчас, как свободные люди от смердов, от обельных холопов русского царя. Как реинкарнацию Ксеркса украинцы заклеймили этого царя публичным матерным словом. Сейчас, когда два сообщества, равноправно пользующиеся русским матом, столкнулись на поле боя, мы с полным правом можем вспомнить о временах Киевской Руси и общем корне обоих языков, которые ныне разошлись дальше, чем когда бы то ни было в своей истории.

DOI: 10.55167/de9e97ca32c4