Юридический язык и свобода (постановка проблемы)#

Елена Лукьянова
Доктор юридических наук, профессор Свободного университета

DOI 10.55167/6f1e28f0e86a

В 1867 году поэт-юморист Борис Алмазов написал такие строки:

«По причинам органическим
Мы совсем не снабжены
Здравым смыслом юридическим,
Сим исчадьем Сатаны.

Широки натуры русские,
Нашей правды идеал
Не влезает в формы узкие
Юридических начал».

Спустя полтора с лишним века строки эти продолжают быть актуальными. Что не так со здравым юридическим смыслом россиян? А ведь с ним явно что-то не так. Почему в большинстве европейских стран «все так», а в России иначе? Причин тому немало. Традиции государственного патернализма, отучающие людей от самостоятельности, многовековое отсутствие норм о защите прав человека и традиций народного представительства, своеобразное правосудие — все это, безусловно, накладывает отпечаток на правосознание граждан (так можно перевести мысль поэта Алмазова). Но есть и еще одна важная причина, которая, похоже, играет весьма значительную роль в российской правовой беспомощности.

Действительно, откуда взяться гражданскому юридическому сознанию? Законы, ведомственные инструкции и судебные документы в России отвратительно нечитабельны. Чемпионом по нечитаемости текстов является Конституционный суд — высший орган конституционного контроля, которому вменено защищать и адаптировать Основной Закон страны к меняющейся реальности таким образом, чтобы любой использовать эти тексты для защиты своих прав. Но не так-то было. В своих решениях Конституционный суд использует неимоверно длинные словесные конструкции, изобилующие повторами одних и тех же сложнейших и малопонятных словосочетаний, предложений, состоящих более чем из 200 слов¹. Попробуйте-ка прочесть предложение из 200 слов и осознать его смысл! На одной странице этой статьи примерно 330 слов, минимум 10 предложений и три-четыре абзаца. И это читаемо. А у Конституционного суда может быть один абзац на всю страницу, состоящий из полутора предложений. И это всего лишь один наиболее яркий пример того, каким образом доносится до населения юридическая мысль. А примеров таких многие тысячи.

Я уверена, что значительная часть проблем отечественного правосознания лежит в области русского юридического языка, посредством которого передаются знания и формируются наши представления о должном и сущем. В том числе о свободе. Право — это вообще вербальная система, она формулируется посредством языка. Проблем русского юридического языка далеко не одна. Здесь я выделяю четыре такие проблемы: проблема терминов, язык законов и юридических документов, языковая закрытость (заимствования и трудности перевода), особенности языка юридической науки и ее умышленное дистанцирование от жизни. В небольшой статье все эти проблемы можно лишь обозначить, поскольку каждая из них заслуживает специального глубокого исследования. Но, быть может, хотя бы такое обозначение, такой постановочный текст привлечет к ним внимание и станет основой для будущей более подробной дискуссии.

Свобода — воля — право — политический режим (терминологическая проблема)#

На протяжении длительного времени в России доминировало практически непереводимое на другие языки понятие «воли», а не понятие «свободы». В мифологии русского национального характера понятия «свобода» и «вольность/воля» до сих пор занимают едва ли не столь же почетное место, как «соборность», «духовность», «щедрость» и некоторые иные абстрактные понятия, которые в отличие от «свободы» не имеют юридического смысла. Большинство ученых сходятся во мнении, что несвобода была присуща русскому обществу на всех этапах истории России гораздо в большей степени, чем свобода. И дело не только в том, что до 1861 г. основная масса населения находилась в крепостной зависимости. Несвободны были и все остальные слои русского социума, гражданские права которым были впервые предоставлены лишь Манифестом 17 октября 1905 года².

В. Кивелсон в статье с характерным названием «Гражданство: Права без свободы» доказывает, что подданные московских царей в ХVI–ХVII вв. обладали практически всем набором прав и возможностей, описываемых этим понятием, но при этом у них не было свободы. Кивелсон полагает, что в Московской Руси «во многих (хотя и не во всех) контекстах слово свобода имело сильную негативную коннотацию» и, будучи «важным элементом московского политического дискурса», ассоциировалось с беспорядком, нарушением покоя, разрушительной силой, а также, что очень важно, с индивидуализмом, в то время как московское общество было основано на коллективизме³.

Потому что Свобода основывается на праве, а воля — на произволе. Свобода подразумевает наличие правил для всех, а не только для тех, кто их формулирует, а воля — нет. Свобода подразумевает ограничение некоторых прав (и, в первую очередь, для государства), а воля — нет. И именно здесь проходит граница между цивилизацией и варварством. Варвар навязывает свою волю, а свободный выслушивает чужую точку зрения и ищет компромисс. Но в России с компромиссами и процедурами сложно. Власти постоянно хочется действовать по принципу «принято — извольте исполнять», продавливая решения без заморочек и согласований. Не случайно поэт Алмазов называет здравый юридический смысл исчадием Сатаны.

Официально ассоциировать понятие закона со свободой (волей, вольностью) в России начали с «Наказа» Екатерины II (Императрица Всероссийская, 1762–1796). В этом документе впервые провозглашалось, что «вольность есть право делать, что законы дозволяют»⁴. Так в официальный государственный оборот был введен принцип «разрешено только то, что разрешено» при абсолютной свободе монаршего усмотрения. То есть сразу же при первом своем нормативном упоминании юридическое понятие свободы в России означало полную и безоговорочную свободу власти, дозволяющей быть свободными остальным исключительно по вопросам и в границах ею определяемых.

Советская власть много говорила о свободе, массово использовала это понятие в своих нормативных и пропагандистских документах, но на деле советское понимание свободы мало чем отличалось от екатерининских времен. Потому что, во-первых, свобода и диктатура понятия несочетаемые. Диктатура ориентируется на то, что считается целесообразным с точки зрения диктатора (индивидуального или коллективного). Об этом откровенно писал Ленин еще в 1906 г.: «Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть»⁵. Во-вторых, свобода большевиков не интересовала — им нужно было получить контроль над экономической системой с тем, чтобы видоизменить ее. То есть идею свободы эти элиты тоже должны были сильно видоизменить⁶. Именно поэтому советское право и советское правоприменение всегда основывались на легистском принципе верховенства закона над правом и свободой, что позволяло власти манипулировать свободой в любом объеме.

Может быть, именно поэтому в советском юридическом энциклопедическом словаре вообще нет специального термина «свобода». Есть только перечисленные в Конституциях отдельные свободы граждан. При этом все они характеризовались как носящие разрешительный, зависимый от воли государства характер, а их содержание априори должно было цензурироваться на соответствие интересам социалистического строя⁷.

В классическом университетском учебнике по советскому государственному праву свобода описывается следующим образом: «Основное право (свобода) — это установленная Советским государством и закрепленная в его Конституции возможность, позволяющая каждому гражданину избирать вид и меру своего поведения, пользоваться предоставленными ему благами как в личных, так и в общественных интересах. Установленные законом возможности в одних случаях именуют правами, в других — свободами. Между этими понятиями трудно провести строгие различия, ибо одну и ту же правовую возможность можно характеризовать и как право, и как свободу»⁸.

Свобода человека может быть обеспечена только господством права над государственной властью, только ограничением произвольного государственного усмотрения в отношении содержания и объема этой свободы принципами права. В условиях произвола, основанного на определенной идеологической целесообразности, свободы быть не может. Из этого следует, что «концепция социалистического правового государства представляла собой некую неоидею о правовом государстве, лишь терминологически связанную с известными теориями и с целым направлением в истории правовой мысли. Использование этой терминологической конструкции не мотивировано, поскольку в ней подразумевается тождество права и закона. А, значит, к подлинной идее правового государства (в любых вариантах, известных правовой истории) концепция социалистического правового государства имеет малое отношение»⁹. Но именно эта социалистическая транскрипция прочно сидит в мозгах у российского юридического начальства — это такой «нашей правды идеал». Налицо терминологическое противоречие в определении свободы усмотрения государства и ограничительных обязанностей личности. Это философско-лингвистический вопрос. Впрочем, не только философско-лингвистический. Это вопрос политический.

Свобода — это стержень демократии. В основе демократических политических режимов заложены принципы свободы личности и приоритета ее интересов над интересами государства. Более того, государству в этом случае отводится роль охранителя этого приоритета. Если же понятие свободы размыто или недостаточно определено, общество всегда будет колебаться в выборе своего пути, а государство, более авторитарное по своей природе, будет этим пользоваться, расширяя и укрепляя свое влияние в ущерб свободе. В итоге ценности смещаются или даже меняются местами. Государство как ценность. Воля государства — произвол.

Мы очень хорошо видим этот переворот на примере новейшей российской истории, когда высшей ценностью становится государство, а охранительная функция этой ценности возлагается на население путем манипулятивного навязывания ему грубой государственной воли в виде произвола и репрессий. Так демократии превращаются в автократии или даже в диктатуры, в доминирующих или деспотических Левиафанов.

Язык законов и юридических документов. Канцелярит, боязнь абстракций, правовая неопределенность#

В мае 2021 года на юридическом факультете СПбГУ прошла научная конференция «Вопросы русского языка в юридических делах и процедурах», в которой участвовало более 140 специалистов из 20 стран мира¹⁰. В том числе на конференции шла речь об обеспечении доступности правовой информации для граждан. Один из основоположников направления юридической лингвистики в России, автор более 100 лингвистических экспертиз, профессор Кемеровского государственного университета Н. Д. Голев обратил внимание на важное требование к законодателям — умение прогнозировать качество нормативного текста с точки зрения его восприятия и понимания «широким языковым коллективом». Голев прав. Это серьезная проблема. Поскольку тот самый «широкий языковой коллектив» убежден, что язык юристов — это птичий язык, не понятный и не доступный обычным людям. Язык сложный и запутанный, лукавый и многозначный.

Эксперимента ради я упомянула о том, что пишу статью о русском юридическом языке, в социальной сети. И немедленно получила кучу отзывов, два из которых с согласия авторов привожу. «Язык юридический — еще тот! Пора бы давно с ним поработать для лёгкости. Такое ощущение, что его специально замутили для важности и для оценки этой важности потребителями-простолюдинами, чтобы подчеркнуть исключительность». «Нужны переводы с юридического на общедоступный, только вот квалифицированных переводчиков нынче раз-два и обчёлся». Но ведь в действительности все должно быть совсем не так. Юриспруденция — это искусство поиска справедливого решения для конфликтов, которые возникают в обществе. Уже поэтому она не может оперировать языком, который не понятен потребителям права. Ведь иначе они просто не поймут и не воспримут по-настоящему тех решений, которые исходят от юристов. Юристы должны адресовать свои тексты не друг другу, а людям.

Вот как характеризует современный русский письменный язык профессор Р.С.Бевзенко (я приведу его анализ полностью, потому что лучше не скажешь): «Характерной особенностью современного письменного русского юридического языка является агрессивная эксплуатация такого стиля как канцелярит, причем в его самом отвратительном, отталкивающем виде». «Разумеется, юридический язык не предполагает использования просторечий или жаргонизмов, но он далек от того, чтобы наводнять тексты нагоняющим тоску языком бюрократии. Особая его примета — это постоянное использование выражения Российская Федерация». Вот пример: «В соответствии с законодательством Российской Федерации земельные участки, находящиеся в собственности Российской Федерации, могут быть предоставлены в пользование гражданам Российской Федерации, а также юридическим лицам, зарегистрированным в соответствии с законодательством Российской Федерации, на основании актов органов государственной власти Российской Федерации, а в случаях, предусмотренных законом — органами власти субъектов Российской Федерации…» Причем все происходит по нарастающей. Если «в конце 90-х средний размер статьи закона (структурной единицы нормативного акта) составлял 10–12 строк, статья обычно состояла из 2–3 пунктов. Сейчас же статьи содержат по 8–10 пунктов, причем размер статьи нормального акта — это 60–70 строк»¹¹.

Бевзенко выделяет еще одну специфическую особенность языка российских законотворцев — «отказ от абстрактных юридических формул (которыми были знамениты те же римские юристы, оцените, например, красоту в высшей степени абстрактного принципа «никто не может передать прав больше, чем имеет сам»; ни один современный русский делатель законов не способен создать такое) в пользу избыточной детализации сыграл злую шутку с отечественным правоприменением.

Когда судья или чиновник сталкивается с тем, что в детальной и огромной (на 2 или 3 страницы) статье закона нет прямого ответа на нужный вопрос, что он сделает? Скорее всего, он скажет, раз вопрос прямо не урегулирован, значит «нельзя», «не положено», «не имеет права» и проч. Это естественное следствие стремления к детализации и отказа от абстрагирования в юридических текстах. Юридическая абстракция подталкивает к размышлениям, избыточно детальная норма убивает их. Раз в подробном тексте законодатель что-то не урегулировал, то значит, он не хотел это допустить в принципе»¹².

Еще одна проблема (я бы даже сказала, что это не проблема, а болезнь) регулирующих правовых текстов — их правовая неопределенность. Презюмируется, что норма права должна быть максимально точной. Ведь это правило, которое определяет меру возможного поведения и устанавливает границы, пересечение которых делает поведение противоправным. Проще говоря, из содержания правовой нормы должно быть совершенно понятно, что мы вправе делать, а чего делать нельзя и где граница между «вправе» и «не вправе». То есть текст закона не может быть многозначным и незавершённым, оставляющим возможности заинтересованному лицу для расширительного, ограничительного или исправительного толкования. Юридическому языку должны быть свойственны простота и надежность грамматических конструкций, исключающих двусмысленность. Это свойство связано с тем, что правовая норма по своей природе — предписание. Совершенно очевидно, что команда, если она выражена неточным и двусмысленным языком, не будет понята и выполнена так должным образом.

Но можно ли сделать однозначный вывод о том, что можно, а что нельзя, когда, например, определение экстремисткой деятельности состоит из 309 слов, из которых очень мало что понятно, а значит, слова эти могут трактоваться произвольно. Или описание в законе деяния, предусмотренного статьями 280.3 УК РФ 20.3.3 КОАП о дискредитации Вооруженных Сил Российской Федерации. Что такое дискредитация с юридической точки зрения? А вот просто «дискредитация» и все тут. В итоге буквальный смысл этих статей позволяет утверждать, что под дискредитацией понимается не просто критика использования вооруженных сил при исполнении государственными органами своих полномочий, но вообще любое некомплиментарное и «подрывающее доверие» (чье? к кому?) высказывание, которое конъюнктурно выгодно для того, чтобы что-либо объявить дискредитирующим.

Особым шедевром является определение в законе политической деятельности (77 слов), осуществление которой «под иностранным влиянием» влечет за собой признание лица или организации иноагентом. Под ней понимается «деятельность в сфере государственного строительства, защиты основ конституционного строя Российской Федерации, федеративного устройства Российской Федерации, защиты суверенитета и обеспечения территориальной целостности Российской Федерации, обеспечения законности, правопорядка, государственной и общественной безопасности, обороны страны, внешней политики, социально-экономического и национального развития Российской Федерации, развития политической системы, деятельности органов публичной власти, законодательного регулирования прав и свобод человека и гражданина в целях оказания влияния на выработку и реализацию государственной политики, формирование органов публичной власти, их решения и действия»¹³. Естественно, что под такое определение попадает любой политический журналист, эксперт-политолог или юрист-конституционалист. Впрочем, не только они, но любой, высказывающийся на общественно-значимую тему. И таких дефиниций в современном российском законодательстве очень много.

Можно, конечно, предположить, что это результат низкого профессионализма законодателей в условиях сверхскорострельности российского парламента при изготовлении законов. Но есть и другая версия происходящего. Профессор Т. М. Пряхина пишет: «Неопределенность может быть результатом квалифицированного молчания законодателя, когда он намеренно оставляет вопрос открытым, воздерживается от принятия нормы, показывая тем самым нежелание ее применять, относя решение дела за пределы законодательной сферы»¹⁴. Я перевожу это предположение уважаемого профессора на обычный язык. У законодателя может быть специальная цель: умышленно формулировать тексты правовых предписаний таким образом, чтобы не устанавливать в них никаких четких границ правомерного поведения во имя создания режима наибольшего благоприятствования для произвольного усмотрения (свободы рук) правоприменителя в зависимости от сиюминутной политической конъюнктуры. То есть посредством языковых манипуляций правовая неопределенность юридических текстов используется как инструмент произвола государства.

И снова выводы Р. С. Бевзенко: «Важный аспект обсуждения проблемы русского юридического языка такой: почему все так плохо? Ответы на этот вопрос будут, кажется, различаться в зависимости от сферы практической юриспруденции и от юридической профессии.

Законотворцы пишут плохо, потому что они, с одной стороны, преследуют благие цели негодными методами. И еще потому, что искусство создания юридических абстракций требует образования и знаний, а авторы законов сегодня — это или чиновники средней руки, или нанятые интересантами законопроектов юридические консультанты, не имеющие навыков законотворчества.

Судьи пишут плохо, потому что судье важно не показать то, почему он — как судья, носитель власти — так решил разрешить спор, а важно, чтобы вышестоящий суд решение не отменил. При этом высшая судебная инстанция России — Верховный суд — в основном тоже плохо пишет судебные акты (хотя над ними уже нет вышестоящего суда). Скорее всего, просто потому что судьи этого суда в основной своей массе — носители советской традиции юридического канцелярита и бессмыслицы. Их так научили в семидесятые, они так привыкли и переучиваться не хотят. Да им это и не надо. Ибо, как нам иногда говорят досужие грамотеи, «у нас не прецеНдентное право».

Практикующие юристы пишут плохо, потому что на юридических факультетах юридическому письменному языку просто не учат (у нас нет аналога курса Legal Writing, который есть в западноевропейских университетах). Хорошо, если студент — будущий юрист читает много классической (изданной до 1917 года) юридической литературы на русском (тогда он приобретает чувство языка и понимает, что канцелярит — это враг юриста, а не союзник). Хорошо, если студент владеет английским или немецким и может читать судебные акты, например, Верховного суда Англии, США или Германии и знает, как должны высказываться судьи при разрешении спора. Хорошо, если у студента (на практике ли или в ходе стажировки) найдется наставник, который научит его как правильно структурировать тексты. Но это, очевидно, вопрос везения…»¹⁵.

Неплохо владея ущербным навыком классического юридического стилесложения, я глубоко убеждена, что правовые тексты можно и должно писать нормальным русским языком, не нанося им при этом терминологического и содержательного ущерба. Это огромный по важности вопрос, который нужно поднимать до уровня общероссийской дискуссии, поскольку от этого напрямую зависит судьба свободы в сознании людей и в практике ее защиты.

Языковая закрытость. Заимствования и трудности перевода. Бедность русского юридического языка#

На самом деле «великий и могучий» русский язык совсем не так велик и могуч в своей юридической ипостаси. Я бы даже рискнула сказать, что он достаточно беден. Ему сильно не хватает оттенков и тонкостей. Простой пример: «Law» и «right» переводятся на русский одним словом «право», хотя значения у них совершенно разные.

И это неудивительно. Юридический язык развивается тогда, когда появляется юридическая наука и начинает функционировать юридическое образование. В России это произошло намного позже, нежели в Европе. Только в середине XVIII века приглашенные Петром I немецкие юристы стали преподавать право русскими юристами. Просто сравните: Болонский университет был основан в 1088 году. Оксфордский университет — в 1170 году. Кембридж — в 1209 году. Сорбонна (Парижский университет) — в 1215 году. Карлов университет в Праге — в 1348 году. В числе первых факультетов практически во всех университетах был факультет права. Равно как и в Императорском Московском университете. Но… он был создан на 540 лет позже Сорбонны, в 1755 году. Соответственно, на пол тысячелетия меньше развивался и юридический язык. Только в 1802 году в России было учреждено министерство юстиции, в 1835 открылось первое помимо юридического факультета Московского университета училище правоведения (для дворян), дававшее высшее юридическое образование. В том же году официальным собранием действующих законодательных актов был объявлен первый Свод законов Российской Империи.

До сих пор русский юридический язык в значительной степени состоит из большого числа заимствований или переведенных терминов. Переводы далеко не идеальны, а заимствования хоть и заучены механически, но не имеют адекватных аналогов в русском, и, следовательно, их значения не воспринимаются и не воспроизводятся полностью. Ладно бы с сервитутами, цессией или офшорами¹⁶. Это, в конце концов, можно выучить и они все же более или менее однозначны. Гораздо сложнее с такими ценностно-институциональными терминами как референдум, суверенитет, парламент, демократия, система сдержек и противовесов…

Ведь «Checks and balances» все же не совсем «сдержки и противовесы». Близко по смыслу, но в переводе утрачено одно из главных предназначений принципа — наличие инструментов контроля и возможности проверки ветвями власти друг друга во избежание возможности ее узурпации. И мы видим на практике, что таких инструментов нет, они не созданы. Или заимствованное слово «парламент». Оно используется без перевода для обозначения высшего представительного органа власти. Все привыкли и употребляют не задумываясь. Но то ли значение вкладывают? Не потому ли, что изначальное значение слова (от глагола «parler» — говорить) неведомо его употребляющим, возникают казусы с утверждениями о том, что парламент — не место для дискуссий? Недаром, когда у Владимира Жириновского наступали острые приступы отрицания иностранных терминов и он пытался переводить их на русский, депутат парламента превратился в «хожалого говорильни»? Правда ведь гораздо больше похоже на то, что мы имеем сегодня в Государственной Думе России? Почувствуйте, как говорится, разницу. Еще два заимствованных, но неточно переведенных и в результате неверно осмысленных термина, уже нанесли и продолжают наносить огромный ущерб стране — «демократия» и «суверенитет». Особенно «суверенитет» в его актуальной коннотации. Это термин, который будучи специфически истрактованным и использованным сегодня нуждается в специальном научном исследовании на предмет манипулятивного искажения его значения. Получается, что недобросовестная или непрофессиональная «игра в слова» может не просто быть аргументом в полемике, но стать обоснованием «специальных военных операций», называемых в остальном мире войнами (тоже, кстати, спор о терминах).

Одним из самых сложных оказался для российского юридического языка термин «верховенство права». Его попытались перевести дословно и… получилось «верховенство закона». Потому что словосочетание «rule of law», которым в английском языке обозначается верховенство права, при не слишком качественном переводе переводится на русский одинаково — и как верховенство права, и как верховенство закона. Но в английском «law» означает, скорее, не форму и не текст нормативного правового акта, принятого парламентом, а некое особое правовое предписание, отличающееся высшим смыслом, что не совсем соответствует русскому слову закон с формальной точки зрения. Слово «law» не вполне аутентично слову «право» в его российском понимании, и переводить его как «право» можно только для обозначения структурных единиц правовой системы. «Право» это «right».

В итоге английское rule of law и его русский перевод — совершенно разные философские понятия. Потому что верховенство права помимо строгого соблюдения закона, юридической силы и иерархии нормативных актов, в первую очередь, означает верховенство смыслов и ценностей, а в России трактуется как верховенство буквы закона (легизм). В докладе Венецианской комиссии «О верховенстве права» разнице между понятиями «верховенство права» и «верховенство закона» уделено специальное внимание. «В недавнем прошлом, — говорится в нем, — суть верховенства права в некоторых странах была искажена до того, что она стала равнозначной таким понятиям, как верховенство закона» («rule by law») или «управление на основе законодательства» («rule by the law»), или даже «закон на основе норм» («law by rules»). Такие формы толкования позволяют оправдать авторитарные действия правительств, и не отражают истинного значения понятия «верховенства права»¹⁷.

Во многом именно в этом проблема отсутствия юридического взаимопонимания России с Западом. Потому что с ним надо говорить на единственно понятном ему языке — на языке права, а не пугать своей доморощенной самобытностью. Наши постоянно декларируемые претензии на равноправный диалог должны быть подкреплены реальными шагами в сторону права внутри страны. Тут не помогут никакие рассуждения о суверенности нашей «демократии» и самобытности нашего «права». Чтобы преодолеть нынешнюю западную «монополию на демократический дискурс» и не подменять предмет разговора идеологемами, прикрывающими авторитарную суть своей позиции, выстраивать человекоцентристскую теоретическую платформу, опираясь на свои собственные, выросшие на осознании многовекового опыта бесправия, достижения в сфере борьбы за право¹⁸.

Язык юридической науки#

Последний вопрос, который я определяю как постановочный в этой статье, — это особенности научных юридических текстов и их значение в понимании свободы. Что не так с русской юридической наукой?

Стилистика многих научных работ по праву доступна для понимания лишь очень узкому кругу специально обученных людей и даже у них такое чтение является принуждением по необходимости. Сто лет назад профессор Богдан Александрович Кистяковский писал: «У нас при всех университетах созданы юридические факультеты; некоторые из них существуют более ста лет; есть у нас и полдесятка специальных юридических высших учебных заведений. Все это составит на всю Россию около полутораста юридических кафедр. Но ни один из представителей этих кафедр не дал не только книги, но даже правового этюда, который имел бы широкое общественное значение и повлиял бы на правосознание нашей интеллигенции. В нашей юридической литературе нельзя указать даже ни одной статейки, которая выдвинула бы впервые хотя бы такую не глубокую, но все-таки верную и боевую правовую идею, как иеринговская «Борьба за право». Где та книга, которая была бы способна пробудить при посредстве этих идей правосознание нашей интеллигенции? Где наш «Дух законов», наш «Общественный договор»?»¹⁹.

Прошло 100 лет. Той книги, о которой писал Кистяковский, нет до сих пор. Научных юридических текстов много. Но их обсуждение почти никогда не выносится наружу за пределы профессиональной среды. И даже внутри нее «наверное так в любой науке», — скажете вы. Есть узкая группа профессионалов, занимающаяся узкой темой. Но нет. Тема права — это тема для всех, потому что субъектами правоотношений являются люди, а не элементарные частицы. И для людей осознание себя в праве равно осознанию пределов своей свободы. Если эти пределы остаются неосознанными, то о свободе вообще вряд ли можно говорить.

Почему так? Во многом потому, что большинство юридических текстов написано таким языком, что читать и обсуждать эти труды способна лишь узкая прослойка специально обученных людей, которые, как мне иногда кажется, умышленно шифруются от остального общества во имя сохранения своей загадочной значимости, которая далеко не всегда оправдана.

Помню, как в студенческие годы мы записывались в очередь в библиотеку за единственным тоненьким, но читабельным и понятным учебником по теории государства и права академика Сергея Сергеевича Алексеева. Остальное было неудобоваримым. Мою собственную докторскую диссертацию, написанную нормальным русским языком, обсуждали на кафедре трижды — изложена непривычно просто, а, следовательно, «неакадемично». И именно благодаря этому не вполне академичному языку мне лично повезло. Однажды я написала научную статью, как говорится, «на злобу дня», которую в её научной версии прочитало бы максимум несколько сотен специалистов. Но! Спустя полгода эта статья была перепечатана в популярной газете²⁰. Ее прочитало около 80 000 человек. А через пять дней после этого на полутора полосах главного государственного периодического издания России — в «Российской газете» — появилась довольно резкая реакция на нее Председателя Конституционного суда России, назвавшегося гражданином Валерием Зорькиным²¹. Статья Зорькина произвела буквально эффект взрыва. Я перестала следить за статистикой, когда в результате мою статью прочло уже более полумиллиона человек и когда объем откликов на нее в различных печатных и интернет-изданиях «потянул» на полноценную книжку.

То есть публичная юридическая дискуссия в России все же возможна. И не только возможна, но и очень нужна. Из глубины памяти всплыло, как в 80-е годы прошлого века мы зачитывались «Юридическими диалогами» профессора Федора Бурлацкого, которые публиковались в газете «Известия». Вдруг и эту статью вместе с откликами, которые на нее появятся, опубликует популярная газета…? Свобода стоит того, чтобы за неё бороться. Это самое известное высказывание Агаты Кристи было одним из лозунгов революции достоинства в Украине в 2014 году. Плакатов с этим лозунгом на киевском Майдане было много. Сегодня мы видим продолжение этой борьбы и понимаем ее истинную цену. Поэтому если хоть малая ее часть лежит в области реформы русского юридического языка, то мы просто обязаны внести свою лепту. Потому что проблема русского юридического языка — это не просто спор о терминах, это разговор о свободе. И пусть простят меня коллеги филологи — быть может эта статья написана непрофессионально с их точки зрения. Я приглашаю вас к сотрудничеству. Свобода существует лишь для тех, кто куда-то стремится. Если мы можем побороться за нее хотя бы с помощью языка, мы обязаны это делать.

DOI: 10.55167/6f1e28f0e86a